Книга Восхождение Морна. Том 3, страница 102 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Я уже направился к двери, когда взгляд зацепился за дальний угол комнаты. Медведь. Про него я чуть не забыл.

Зверь не спал. Смотрел на меня одним глазом, маленьким и тёмным. На его боку, свернувшись калачиком, посапывала Мария Тихонова. Серые волосы разметались по бурой шерсти, на губах застыла блаженная улыбка. Рядом стояла коза и меланхолично жевала край медвежьего уха.

Та самая девочка из коридора Академии… Интересно, как она вписалась в нашу пьяную компанию.

— Кривой, — сказал я, не отрывая взгляда от этой картины, — как мы вообще притащили сюда живого медведя?

Он подошёл и встал рядом, разглядывая зверинец с кислой миной.

— Хрен его знает, малой. Помню кабак какой-то, помню драку. А дальше — чёрная дыра. Просыпаюсь, а тут этот цирк.

Я посмотрел на Марию. Маленькая, худенькая, похожая на воробья. Спит на звере, который может откусить ей голову одним движением, и улыбается во сне.

— Что делать с этим зверинцем?

— Оставь пока. Мои присмотрят.

Кривой шагнул к медведю, видимо собираясь рассмотреть девочку поближе.

Зверь даже не пошевелился. Просто открыл пасть и издал низкий рык, от которого у меня завибрировало в груди. Кривой замер на полушаге. Медленно, очень медленно отступил назад, не сводя глаз со зверя.

— Ясно, — сказал он севшим голосом. — Близко не подходить.

Медведь закрыл пасть и снова положил голову на лапу. Одно ухо осталось развёрнуто в нашу сторону.

Он её явно охранял.

— Скажу своим держаться подальше, — Кривой потёр шею. — Еду и воду оставлять у входа. Пусть сами разбираются.

Он покосился на Марию и нахмурился.

— Слушай, а она вообще совершеннолетняя? Мне тут ещё обвинений в похищении не хватало.

— Ей двадцать. Просто мелкая.

— Ну и слава богам. — Он сплюнул на пол. — Ладно, иди уже, малой. Разберись со своими делами, а вечером потолкуем.

Я подошёл к столу и вытащил нож из столешницы. Хороший клинок, удобная рукоять.

— Нож заберу. В качестве компенсации за моральный ущерб.

— Забирай. Тебе его и адресовали.

Голова всё ещё раскалывалась, но уже не так, будто внутри черепа поселился кузнец с молотом. Теперь там просто торчал подмастерье с молоточком поменьше. Уже что-то.

Сизый топал рядом, старательно обходя лужи и кучи навоза. Для полутораметрового голубя он двигался на удивление грациозно — если можно назвать грациозным существо, которое при каждом шаге покачивало головой вперёд-назад, как заводная игрушка, и оставляло за собой трёхпалые следы размером с хорошую сковородку.

Прохожие реагировали предсказуемо. Торговец рыбой выронил корзину и перекрестился. Две бабы у колодца хором завизжали. Какой-то пьяный уставился на Сизого, потом на бутылку в своей руке, потом снова на Сизого — и с чувством выполненного долга швырнул бутылку в канаву.

— Каждый раз одно и то же, — вздохнул Сизый. — Будто они химер в жизни не видели.

— Может, и не видели, откуда тебе знать.

— Это расизм, братан. Чистый расизм. Дискриминация по перьевому признаку.

Мимо нас протиснулась телега с бочками. Возница, краснорожий мужик с носом, похожим на гнилую картофелину, так вытаращился на Сизого, что не заметил выбоину. Колесо ухнуло вниз, телегу тряхнуло, и одна бочка с грохотом свалилась на мостовую. По камням растеклась бурая жижа, в которой я опознал дешёвое пиво.