Книга Восхождение Морна. Том 1, страница 160 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— Думаешь, хвост? — спросил Марек.

— Думаю, что лысый не из тех, кто сдаётся после первого раунда. Слишком много поставил на кон.

Я тоже об этом думал. Засыпкин вложился в этот спектакль по полной: свидетель, судьи, толпа, весь этот цирк с обвинениями. И что, просто отпустил нас уйти? Позволил увести главного обвиняемого без охраны, без конвоя, без ничего?

Либо он идиот, либо у него есть план Б.

А идиотом он точно не был.

Мы свернули в очередной проход, ещё у́же предыдущего, и Марек вдруг остановился.

— Тихо.

Голос Марека был едва слышен, но я замер мгновенно. Соловей тоже — рука легла на рукоять меча, ноги чуть согнулись, будто он готовился прыгнуть в любую сторону.

— Что? — спросил я одними губами.

— Не знаю.

Марек медленно повернул голову, осматривая крыши. Глаза сузились, ноздри чуть раздулись. Я видел такое у собак, когда они чуют что-то, чего человек ещё не заметил. И у опытных бойцов, которые пережили достаточно засад, чтобы научиться чувствовать их кожей.

— Что-то не так, — повторил он тише.

Я огляделся. Переулок как переулок. Узкий проход между двумя домами, мусор у стен, какие-то ящики у чёрного хода, бельё на верёвке между окнами. Крыса шмыгнула под кучу тряпья и затихла. Где-то мерно капала вода — кап, кап, кап — будто кто-то забыл закрыть бочку. Ничего подозрительного.

И всё равно что-то было не так.

Слишком тихо. Слишком пусто. Ни случайных прохожих, ни баб с вёдрами, ни мальчишек, шныряющих по своим делам. Даже крысы попрятались, хотя обычно в таких местах они шастают среди бела дня, никого не стесняясь.

Если что-то кажется неправильным — оно неправильное. Интуиция никогда не врёт, она просто замечает то, что глаза ещё не успели увидеть.

И сейчас она орала во весь голос.

А потом я услышал звук. Тихий щелчок сверху, почти неразличимый. Такой звук издаёт арбалетный замок, когда палец жмет на спусковой механизм.

— Ложись!

Марек среагировал раньше, чем я успел договорить. Он толкнул Сизого в сторону, и голубь отлетел к стене ровно в тот момент, когда первый болт ударил в камень. Прямо туда, где только что была его голова. Искры брызнули во все стороны, каменная крошка хлестнула по лицу.

Второй болт. Третий. Четвёртый.

Они летели сверху, с крыш, и все били в одну точку. Не в меня. Не в Марека. Не в Соловья.

А именно в Сизого.

Голубь откатился к ящикам, вжался в землю, распластавшись так, что казался почти плоским. Перья топорщились во все стороны, глаза были огромными от ужаса. Болт воткнулся в дерево в паре сантиметров от его шеи, дрожа от удара. Ещё один высек искры из булыжника у самой головы.

Марек метнулся к нему и прикрыл собой. Броня звякнула — болт срикошетил в нагрудник и отскочил, оставив вмятину. Капитана качнуло назад, но он устоял, закрывая голубя широкой спиной.

Соловей вжался в стену, и болт чиркнул по камню у его виска. Ещё бы волосок — и мозги бы по всему переулку.

А вот в меня не стреляли.

Я стоял почти открыто, на середине прохода, и ни один болт даже близко не прошёл. Будто меня здесь не было. Будто я был невидимкой, пока вокруг свистела смерть.

И тогда всё встало на свои места.

Меня трогать нельзя. Наследник великого дома, даже опальный, даже сосланный — всё ещё Морн. Моя смерть подняла бы такую волну, что Засыпкин захлебнулся бы в ней вместе со своим городком, своей должностью и всеми своими грязными делишками. Отец мог меня ненавидеть, мог желать мне сдохнуть в канаве, но убийство сына он не простил бы. Честь рода важнее личных счётов. Это правило работало даже для таких ублюдков, как Родион Морн.