— Раз уж речь зашла про обман, я должна кое-что тебе показать.
Джиа встала и подошла к столу. Она порылась в ящике, вернулась со стопкой каких-то бумаг и, положив их на столик между ними, придвинула к Дзоми.
Приглядевшись, девушка поняла, что это, собственно говоря, была не стопка, а один-единственный лист бумаги, просто сложенный во много раз. Она протянула руку и коснулась его: в материал были введены золотые нити, и стало ясно, что лист сначала разрезали на маленькие квадраты, а затем тщательно скрепили вновь при помощи полосок бумаги и клея. Во многие квадратики были вписаны имена, а рядом стояли печати губернаторов или наделенных фьефами аристократов.
Дзоми не требовалось разворачивать бумагу, чтобы сказать, какой квадратик пустует.
Память перенесла ее в тот достопамятный вечер много лет назад.
Регент Ра Олу, полномочный представитель короля Кадо на Дасу, устраивал прием для всех кашима острова. Предполагалось, что он встретится с каждым лично, а затем решит, кого именно порекомендует на Великую экзаменацию: исходя из суммы баллов на Провинциальной экзаменации и с учетом характера и репутации кандидата.
Дзоми была уверена, что ее отберут. У нее были самые высокие показатели среди токо давиджи, достигших ранга кашима за несколько минувших лет, и на одном из десятка пропусков, которые вправе выписать регент Ра Олу, наверняка будет значиться ее имя. Это вполне ожидаемо, не правда ли? В конце концов, в чем смысл экзаменов, как не в отборе самых талантливых мужчин и женщин для службы императору.
Многие кашима вместе ходили в школу или были знакомы друг с другом благодаря семейным связям, поэтому теперь они разбились на группки и вели беседу. Дзоми никого тут не знала и бродила сама по себе, пробуя угощение: на приеме в изобилии подали вина и замаринованной в остром соусе сырой рыбы, которой славился Дасу.
Ее желудок не был привычен к элитному вину и рыбному филе, настоящему деликатесу. Вскоре Дзоми пришлось отлучиться в уборную. Справив нужду, она оказалась в затруднительном положении: в ее кабинке не было обычного ящика с мягкой сухой травой. Чем же они тут подтираются?
Девушка дождалась момента, когда в уборную пришел другой кашима, мужчина.
— Извините, а у вас там есть чем подтереться? – прошептала Дзоми через тонкую перегородку.
— А что, у вас уже все закончилось? – спросил мужчина. – Безобразие! Ну и задаст же регент трепку работникам, присматривающим за туалетом. Позвольте я вам помогу.
Мужчина вошел в соседнюю кабинку, вернулся и просунул руку под перегородку. Дзоми с благодарностью схватила то, что он принес.
И обомлела: это была стопка шелковых платков, точно таких же, какие лежали в ее кабинке. Она-то думала, что их здесь забыла по рассеянности хозяйка дома. Шелк был гладкий и мягкий, ей никогда не приходилось видеть такой дорогой ткани.
Подтираясь, девушка просто кипела от негодования. Она думала о глинобитной хижине, в которой выросла; о матери, вынужденной ходить в дом господина Икигэгэ мыть полы и чистить уборные; о том, как в детстве ей приходилось ловить рыбу и работать в полях до тех пор, пока кожа ладоней не становилась такой же шершавой, как сама почва. А регент Дасу тем временем подтирал задницу шелком.
Она вернулась на пирушку, чувствуя себя здесь еще более чужой и лишней.
— Увидела я однажды голодную нищенку и велела слуге отдать ей остатки каши, – рассказывала какая-то богато одетая женщина. Дзоми не знала, кто это такая, но даму обступала толпа кашима, ловивших каждое ее слово. – Так, представьте, она уселась на корточки прямо на кухне и принялась хлебать кашу. Я смутилась и говорю: «Девушке неприлично сидеть на корточках, милая. В присутствии дамы из высшего сословия тебе следует принять позу мипа рари. И кушай маленькими глотками, не чавкай, как скотина». А девица поглядела на меня и отвечает: «Мамаша и папаша тоже всегда сидят на корточках. И если я не буду чавкать, как ты поймешь, что мне нравится еда?» А потом она спросила, нет ли у нас к каше маринованных гусениц. Гусениц! Можете поверить? – Рассказчица захихикала.
