Книга Пустующий трон, страница 518 – Кен Лю

«Возможно, это указания, куда следует направляться шпиону, когда он прибудет в центральный Дара?»

Она перевернула панцирь и посмотрела на брюшную пластину.

Время как будто остановилось: глазам Дзоми явилось невероятное.

Семейный портрет: отец, мать, двое сыновей и младенец. Их одежда, которую носили рыбаки на острове Дасу, была знакома Дзоми с детства. Фигуры были схематичными, без особых отличительных признаков, за исключением женщины и младенца. Женщина держала в руках весы с рыбой, а младенец был завернут в одеяльце с изображением котенка.

Женщина взвешивала рыбу.

Дзоми снова перевернула панцирь и осмотрела карту. Действительно, на побережье Дасу, на месте ее родной деревни, стояла точка.

Но как такое возможно? На панцире был запечатлен их семейный портрет вскоре после ее рождения. Мама всегда использовала выражение «взвешивать рыбу» как метафору познания мира, а саму Дзоми в детстве звали Мими, потому что малышка причмокивала и сосала молоко в точности как котенок.

— Это же моя семья, – прохрипела она. – Откуда у тебя… – Панцирь выпал у нее из рук, с грохотом ударившись о стол.

— Секретарь Кидосу!

— Что с вами?

— Врача!

Пока помощники суетились вокруг, Дзоми встретилась глазами с юношей, и на лицах у обоих возникло одинаковое потрясенное выражение. Им вдруг открылась невероятная истина.

На обмен историями ушло много времени.

В конце концов Кинри и Дзоми были вынуждены принять правду: они были братом и сестрой, вотан-са-тааса, детьми Оги Кидосу, родившимися по разные стороны океана.

Дзоми было тридцать два, а Кинри – девятнадцать. Всего тринадцать лет разницы, но ощущались они как целая вечность.

— Старый Ога столько лет жил вместе с нами, но никто так и не сказал мне, что он мой отец, – задумчиво, с грустью проговорил Кинри.

— Может, он и сам этого не знал, – ответила Дзоми.

Кинри вспомнил, что мать всегда туманно отвечала на вопросы о его отце. Вспомнил он и о том, какой непостоянной она была в отношении Оги. То ласковой, то нетерпеливой и требовательной. Кинри понимал, почему мама так себя вела – только так можно было усмирить ее враждующих мужей. Дать надежду, что любой из них мог быть отцом Кинри, но при этом навсегда оставить эту надежду иллюзорной.

Гозтан повезло, что Ога был с острова Дасу, где народ более светлокожий, чем в остальном Дара. Благодаря этому Кинри принимали за чистокровного льуку. Кинри также сообразил, почему его мать, разрывавшаяся между идеями пэкьу-вотана, желавшей мирно впустить местных в общество льуку, и реальностью Тенрьо, видевшего для коренных жителей лишь два пути – рабство и смерть, колебалась и хранила личность отца Кинри в секрете даже от него самого и от Оги.

— Каким он был? – спросила Дзоми. – Я ведь совсем не знала отца, мы вновь встретились лишь незадолго до его смерти.

Кинри поделился с Дзоми воспоминаниями об Оге. Поведал ей, как старик рассказывал ему истории о героях Дара и пел песни об утраченной родине, как он тосковал по семье: по сыновьям, ушедшим воевать за Ксану и не вернувшимся обратно, по дочери, родившейся лишь за несколько дней до того, как он надолго покинул родину, по жене, чьи заботы и страдания Ога хотел, но не мог разделить.

— Но почему же отец… – Дзоми не смогла договорить. – И как ты… – Женщина умолкла.