Книга Пустующий трон, страница 251 – Кен Лю

— Тогда мы уходим, – без размышлений ответил Офлуро.

Госпожа Сока кивнула.

Фиро понурил голову. Столько усилий – и все насмарку. Ему далеко до отца и матери. Юный император попытался скрыть разочарование, но не смог.

Вдруг он сообразил, что может приказать солдатам силой отвести семейную пару в Тиро-Козо, и едва не поддался искушению.

«Пусть мир несправедлив, мы все равно должны стараться сделать его справедливым».

— Хорошо, – тихо произнес он. – Я поручу капитану сопровождения выдать вам средства на дорогу до Фасы. Я был рад знакомству с вами и жалею, что нам приходится расставаться.

С этими словами Фиро отвернулся и поскорее пришпорил коня в направлении воздушного корабля, чтобы никто не увидел его слез.

Тем временем в Пане

Тюремный надзиратель осмотрел тело Скелета-Хохотуна. Узник в порванной одежде лежал на полу камеры лицом вниз. Кругом были видны следы борьбы, вокруг головы растекалась лужица крови.

Визиты императрицы всегда проходили по одному сценарию. Каждый выбранный ею заключенный поначалу пребывал в экстазе, как будто испытал непостижимые удовольствия, и ждал следующего визита Джиа с непристойным нетерпением. Но после нескольких встреч настроение узников неизменно ухудшалось, они словно бы страдали от неутолимого голода.

Императрица давно уже не навещала Скелета-Хохотуна. В результате тот буквально спятил, стал отказываться от пищи и воды, принялся кусать и царапать себя, биться головой о стены, невнятно что-то бормотать и требовать, чтобы стражники снова привели к нему «ту богиню».

Его одержимость заставляла вздрагивать даже видавшего всякий разврат надзирателя.

В прошлом брошенные императрицей узники рано или поздно приходили в себя, хотя в их взглядах навсегда оставался тот ненасытный голод. Скелет-Хохотун стал первым, кто в прямом смысле слова чахнул по Джиа и в конце концов зачах.

Тюремщик разложил переносной письменный столик и принялся составлять отчет. Приказ императрицы каждый вечер делать заметки о состоянии ее любимых узников оставался в силе. Утром надзиратель должен был тайно передать отчет с «плавниками дирана», после чего те заберут тело из камеры до прихода тюремных врачей.

Ценность надзирателя состояла в умении хранить тайны. И он никогда об этом не забывал.

Крифи, десятый месяц восьмого года правления Дерзновенной Свободы (известный в Даре как восьмой год правления Сезона Бурь и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

Танванаки, вседержительница Укьу-Тааса, новой земли обетованной народа льуку, сидела на троне из костей гаринафина в позе мипа рари. Трон был установлен на подмостках в северной части Большого зала. Глашатаи вот-вот должны были объявить о начале судебного заседания.

Меховая накидка Танванаки, сшитая из десяти шкур белых волков, поблескивала в косых лучах света, пробивавшихся сквозь высокие окна в грубо отесанном камне. Все внимание присутствующих было направлено на правительницу. Десять волчьих челюстей, сложенных пирамидой и связанных вместе, возлежали короной на ее голове, придавая пэкьу устрашающий и хищный вид.

Танванаки оглядела Большой зал и задумалась, выдержит ли эта сложная конструкция, на сооружение которой ушло много времени, грядущую бурю.

По левую руку от нее, на небольшом, поставленном ниже троне сидел ее супруг, император Такэ. Тиму нарядился в официальное ярко-красное платье, расшитое узорами в виде крубенов и одуванчиков. Даже сидя в формальной позе мипа рари, он держал свое стройное тело удивительно ровно. Его лицо скрывали жемчужные и коралловые нити, свисающие с короны, и лишь их мерное тихое позвякивание выдавало волнение Тиму. Глядя на мужа, Танванаки испытывала одновременно любовь и жалость.