Книга Пустующий трон, страница 172 – Кен Лю

Тэра задумчиво пожевала пряник. Не будучи привязанной ни к Дара, ни к Укьу-Гондэ, Торьо порой говорила такие вещи, которые не мог бы сказать ни дара, ни агон. Она просто любила жизнь и уважала право каждого жить так, как хочется.

— Ты мудра не по годам, – сказала Тэра.

Торьо с улыбкой наклонила голову:

— Непохоже на похвалу. – Она откусила еще пряника, млея от вкуса лотосовой пасты.

— Это похвала, – возразила принцесса. – Ты видишь все глазами ребенка, и поэтому к тебе следует прислушиваться.

— В детских играх не меньше истины и мудрости, чем в песнях шаманов или изречениях мудрецов ано.

Тэра кивнула, проглотив сладкую пасту, и вспомнила свое детство.

Пан, шестой месяц восьмого года правления Сезона Бурь (известного в Укьу-Тааса как восьмой год правления Дерзновенной Свободы и восьмой год после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ)

Большой зал для приемов пустовал.

Среди стен и колонн, украшенных искусными резными изображениями Ста цветов (наибольшее внимание привлекали блестящие золотые одуванчики), царила тишина. Потолок, расписанный сценами божественных и героических деяний, а также резвящимися среди волн крубенами и диранами, нависал над пустотой. Императрица Джиа, регент Дара, редко – не чаще раза в месяц – созывала придворных на совет. Ее утомляли официальные ритуалы и церемонии, а с тех пор, как император Монадэту покинул Пан, не было нужды проводить их для проформы.

У северной стены располагался помост в восемь футов высотой, предназначенный для Трона Одуванчика. Однако в период регентства здесь восседала Джиа. Сам же трон, спинку которого украшал, как нетрудно догадаться, громадный золотой одуванчик, был снят с помоста и поставлен напротив государственных советников, губернаторов, аристократов и генералов, в две колонны выстраивавшихся по правую и левую стороны длинного зала во время заседаний.

Когда Фиро еще посещал заседания Совета, императрица Джиа усаживала мальчика на трон, но не снимала шелковый занавес, которым царственный престол был укрыт наподобие того, как укрывают москитными сетками свои кровати богатые купцы с Волчьей Лапы.

— Зачем это? – спрашивал Фиро.

— Чтобы слушать и учиться, – отвечала Джиа. – Если министры и генералы увидят, как ты реагируешь на дебаты, то начнут подводить свои аргументы, чтобы польстить тебе, в то время как им следует убеждать друг друга и меня.

Каждый год в свой день рождения Фиро подавал прошение снять регентство и поднять с трона занавес. Но Джиа всякий раз отвечала: «Твой отец повелел, чтобы я оставалась регентом до тех пор, пока наследник не будет готов принять бразды правления. Ты еще не готов».

В свой двадцатый день рождения Фиро попросил о другом. Он затребовал переставить сиденья в Большом зале для приемов, чтобы правитель, как во времена императора Рагина, сидел лицом к северу – в направлении Неосвобожденного Дара (как теперь называли острова Дасу и Руи) и завоевателей льуку, – а не к югу, как повелось при императрице Джиа.

— Следует помнить, что наша цель – спасение народов Дасу и Руи, страдающих и гибнущих под пятой льуку, – сказал Фиро. – Нельзя забывать, что мой отец, так и не увидевший Дара свободным, должен быть отмщен.

Но императрица Джиа ответила ему отказом.