Книга Первенцы, страница 40 – Дарья Чернышова

В запасе оказалось много хороших перьев, и Итка – правда, не сразу – поняла, как правильно обрабатывать дерево, чтобы стрела летела куда нужно. До стычки с разбойниками даже в голову не приходило, что колчан может опустеть в самый неподходящий момент. Чтобы отблагодарить Гислу, Итка хотела добыть на ужин зайца или мелкую птицу, но хуторянка замахала руками: «Не надо! Ты в чащу пока не ходи. Пригодятся тебе эти стрелы… на будущее».

Возразить оказалось нечего.

Однажды вечером Итка сидела у себя в углу, оттачивая полученные навыки: припасенные хозяйкой перья уже заканчивались. Осторожно постучался Гашек. Двигаясь с господской медлительностью, сел на кровать рядом с Иткой: он все еще берег ногу. Помолчал, подбирая слова. Потянул время еще немного – Итка даже забеспокоилась. Наконец решился.

— Тут такое дело… В общем, Лета… Она все спрашивает, когда мы уйдем.

Отлегло. Итка почесала ухо.

— Ну, это зависит от твоей раны и…

— Давай уедем. Прямо сейчас. Сегодня.

Она отложила готовую стрелу и внимательно его оглядела. Гашек трясся, как конские яйца в галопе. Стало совсем тихо, неловко и глупо – все это ужасно, ужасно глупо. В конце концов Итка сказала:

— Не понимаю.

— Она думает, я… мы возьмем ее с собой.

— С чего это?

— Ну…

Из погреба послышались грохот и шипение – Гисла бранилась тихо, но от души. Итка поднялась и отряхнула штаны: опять налипло гусиного пуху.

— Не отвечай. Пойду помогу.

Гашек собирался все же ответить, но ей хотелось сперва поразмыслить и посоветоваться с хозяйкой. Спустившись в погреб, Итка нашла Гислу подметающей глиняные осколки. Запыхавшаяся женщина не услышала шагов и вздрогнула, когда Итка спросила:

— Помочь?

— Тьфу ты, Белка! Уложишь в землю раньше срока! Не надо, я сама. Голодная?

— Нет, спасибо. Мы с Гашеком уходим.

Гисла отставила метлу и вытерла лоб рукавом. Вздохнула.

— На ночь глядя? Обождали б немного.

— Надо так, чтоб Лета не заметила. Если она спит крепко, уедем сегодня.

— Вот оно что. – Хуторянка покачала головой. – Так и знала, что этим закончится. Пойдем. На сытый живот ее и петух над ухом не разбудит.

Сборы заняли совсем немного времени: Итка подготовилась уже давно. Гашек нервничал, оглядывался, трижды проверял конскую упряжь. Гисла держала над головой Итки фонарь, чтобы она могла приторочить к седлу связку самодельных стрел. Ей хотелось многое сказать, поблагодарить за приют и заботу, но женщина все поняла без слов – только отмахнулась, мол, не отвлекайся.

Гашек подергал полы стеганой куртки – сидела она не слишком хорошо, но ничего получше разбойники после себя не оставили. Наконец он наклонился к хозяйке и едва слышно произнес:

— Если Лета спросит…

— Это. Моя. Дочь, – грозно отчеканила Гисла. Гашек отпрянул, и тень маленькой пухлой женщины в пляшущем отсвете фонаря показалась черной медведицей, поднявшейся на задние лапы. – Лета – мой единственный ребенок. О ней, юноша, я позабочусь сама.

Гашек, еще немного потоптавшись на месте, со старческим кряхтением сел верхом на Красавицу. Итка зажмурилась, обернулась и крепко обняла Гислу.

Женщина погладила ее по волосам, и они постояли так совсем чуть-чуть – это мгновение Итка очень хотела запомнить.

— Спасибо, – шепнула она, вскочила в седло и развернула кобылу. – И прощай.