Книга Первенцы, страница 116 – Дарья Чернышова

«Забудь меня, когда дух мой ветром споет тебе и умчится вдаль…»

— Теперь вытяни руки, – велел Фирюль.

Она вытянула – и нащупала голый череп.

— Ой, – резко вдохнула она, но пальцы не отдернула. – Что это за… Чьи это кости?

— Еще правее, – нетерпеливо подсказывал Фирюль. – Чуток вперед.

Госпожа собралась наконец возмутиться тем обстоятельством, что среди ночи должна копаться в разоренном кургане, но не успела ничего сказать. Она случайно коснулась не кома мерзлой земли, не гладкой кости, а аккуратно обструганной деревяшки. И сразу поняла: они здесь за этим.

— Ну что? – Фирюль присел рядом. – Ты его чувствуешь?

— Кого? – Госпожа окончательно растерялась и протянула ему находку. – Ничего я не чувствую. Забирай.

— Нет-нет-нет, – отрезал он и снова заговорил сверху: – Я даже трогать не буду. Вон как плохо кончил господин Вернер, ни одной косточки целой в руках.

Госпожа в ужасе отшатнулась от старого кургана. Старуха точно убьет их, если узнает, что они потревожили дух ее мужа. Фирюль как будто совсем ничего не боялся: сунул в руку шнурок, велел повесить пока деревяшку на шею, а по возвращении в усадьбу спрятать в известном обоим месте. Госпожа смутилась.

— Как ты пронюхал про мой тайник?

— Раньше там был мой тайник, – посмеялся Фирюль, снова заработав лопатой. – Ты не так безнадежна, раз выбрала это место, чтобы прятать монетки от госпожи.

Она не до конца понимала, хвалил он или опять издевался. Ей выдавали немного серебра время от времени, но не особенно следили за тем, на что она его тратила, и тратила ли вообще. Однажды госпожа подумала, что недурно скопить денег на всякий случай: как говорили в деревне, на черный день. «Каждый день у меня чернее черного», – мысленно причитала госпожа, закладывая новую монетку в тайник у порога комнатушки. Его прикрывала обычная доска, примечательная разве что на ощупь – не такая гладкая, как те, что лежали рядом. Даже теперь госпожа находила это место без труда. «Я не так безнадежна? – повторила она про себя. – Да я всем вам еще покажу».

— Жаль, Нишка не может остаться в Кирте насовсем, – высказала она сокровенное желание.

— Да пусть возвращается, – ответил запыхавшийся Фирюль. – То-то обрадуется, когда ей скажут, что скоро приедет Лукия Корсах.

Госпожу передернуло от этого имени: после свадьбы Отто многое рассказал о людях, которые отдали приказ об убийстве невесты. Хотя как раз Лукия, родная сестра владыки, «лучезарная госпожа», осталась светлым пятном на репутации семьи – о женщине ходила добрая слава, и за руку еще молодой вдовы боролись сразу несколько претендентов. Госпожа не запомнила, как их звали, да это и не слишком-то важно: кажется, все они получили отказ.

— Говорят, Лукия – самая красивая женщина на свете, – вздохнула она, думая: «И счастливая – ей позволено выбирать жениха».

Фирюль пренебрежительно хмыкнул.

— Не люблю блондинок. Да и толку от той красоты, если за ней не дадут приданого.

— Как не дадут? – удивилась госпожа. – Она же из Корсахов, а Корсахи сидят в самой столице.

— Сидят да яйца высиживают. В долгах как в шелках, – бросил он. – Я здесь закончил. Поехали, пока нас не хватились.

— Так что это такое? – спросила она, перебирая пальцами шнурок на шее.

— Хаггедцы говорят маззан идервааса, или «корень высокой сосны». Я зову его бабским талисманом, – сказал Фирюль и шумно высморкался. – Вообще-то, я думал, он на тебя подействует, но… ладно, видимости будет достаточно. Поболтаем в усадьбе, хорошо?