Книга Лут, страница 93 – Евгения Ульяничева

И плюнул зубами.

Выпь увернулся, как уворачивался от ударов колохвостов, а вот олар не поспел. Ему и некогда, и некуда было отступать, зверь доверял наезднику — зря, как оказалось.

Мелкое крошево угодило олару на хребет, тут же завозилось, острые зубы впились в гладкую кожу, разъедаемую едкой слюной. Олар выгнулся от боли, покрылся коралловыми струпьями и рухнул.

Второй прыгнул в последний момент, всадив нож в самую середину прилипа, в многофунциональный его центр. Оружие село тяжело и прочно, схваченное зубами. Второй уперся свободной рукой в мягкое, податливое тело твари и прошипел, едва ли не впервые объятый холодным пламенем ярости.

— Сдохни! Сдохни! Умри!

Нож прочертил глубокую борозду, выворачивая разрушающуюся плоть, а когда Выпь почти ухнул вниз, следом за Мороком — его подхватили.

Второй благодарно прижался ладонями к теплой шкуре Метелицы.

Остатки Клара гниющими хлопьями падали на дно гармошки.

* * *

Юга открыл глаза.

Медленно моргнул.

Флаг, уютно подпирающий спину, был приглушен до вкрадчивой ониксовой темноты. Палуба казалась продолжением игровой площадки Лута.

Темно. Далеко.

— Проснулся? — Выпь присел рядом на корточки.

Юга уставился на него. Стащил на шею абалоны. С силой потер лоб, размазывая быстро высыхающий пот. Башня была его сном-силком. Башня и лютый, мучительный холод.

— Надеюсь лишь, что никто на халяву не отымел меня во сне.

— Никто, — серьезно кивнул Выпь, — я следил.

— Да ты никак котом моим заделался, — оскалился Третий.

Второй шевельнулся — уйдет, понадеялся чернокосый — и опустился подле, бедро к бедру.

— Голова болит?

— Не твоя забота.

Помолчали. Юга мысленно сжался. Второй тяжело переживал смерть питомца, хоть и молчал о ней. Третий навострился читать его лицо, иногда даже успевал угадывать мысли.

— Я сплю на твоих волосах, — медленно проговорил Выпь, глядя перед собой, — но я ничего о тебе не знаю.

— А я о тебе, Второй? — огрызнулся Юга. — Что говорить… что рассказывать… Да и зачем?

— Ты твердишь, я молчалив. Но сам болтаешь без умолку, а главного никогда не скажешь. Тебя что-то тревожит, я чувствую. Спишь ты плохо. Во сне бродить порываешься, стонешь. Мне беспокойно. Я хочу помочь, разреши мне это…

Зеленые бусы обвивали его жилистое запястье, блестели, как тряпицей натертые. Юга потрогал их самыми концами пальцев и проговорился-таки.

— Тогда, в Башне… Волоха рассказывал про трепанацию. Я сам плохо, мало что помню, знаю лишь, что когда бежал, зашили меня не до конца и кишки вываливались, как вата из игрушки, — Юга потер щеку основанием ладони, хмурясь. — Они что-то засунули мне в голову. Я словно на нитках. Будто… по нотам. Ай, да не знаю, как объяснить, надо ли объяснять вообще.

— Я понимаю.

Юга кашлянул и торопливо перевел разговор. Этому он обучился с младых когтей, нехитрому искусству слушания. Дай человеку возможность говорить о себе — и он будет токовать до посинения, и тебе не придется рассказывать самому.

Однако со Вторым правило барахлило.

— Ну а тебе не странно, что ты слышишь эту, как ее, Алису?

— Нет. Не странно.

— А если бы оказалось так, что ты не последний? Ушел бы к своим?

Выпь пожал плечами.

— Не знаю. А ты?

— Не-е-е. — Юга быстро высунул кончик языка, рассмеялся. — Я привык быть единственным, рапцис морено. А в толпе мне подобных что во мне исключительного? Куклы, на один манер сшитые.