Книга Лут, страница 124 – Евгения Ульяничева

Или, что вероятнее — люди дойдут до них.

Выпь прихватил дикту здоровой рукой. Юга отобрал у него сумку, вышел следом, зажмурился от яркого солнца, многократно повторенного в снежном крошеве. Ушли от Ивановых, пришли в ледяную баню.

— Как тихо здесь, — прошептал Юга, оглядываясь.

Шлюпка удачно приземлилась на краю склона, растопырилась снежной куропаткой. Под обрывом стояла в холодном медленном обмороке широкая река, противоположный берег казался грудами белой мягкой рухляди. Кругом медными свечами тянулись сосны. Снег пах орхидеей и арбузом, цвиркала морозоустойчивая птаха. Ажурными цепками петляли звериные следы.

Хом дал полюбоваться собой, а потом хлебосольно угостил гостей снежным киселем, таким густым, что локтей не видно было. Они шли в нем, путаясь, как в мокрых полотнищах. Выпь никак не жаловался на боль, но Юга чувствовал ее остро, как свою.

— Пойдем скорее, — решительно потянул Второго, — надо укрыться, пока совсем не засыпало.

Чистый до звона, до головокружения воздух, приправленный обильным снежным крошевом, эхо беззвучия. Юга подумал мельком, что умер бы здесь или сошел с ума.

Сначала шли порознь, потом Юга замедлился, поднырнул, закидывая здоровую руку Второго себе на плечо. Тот благодарно улыбнулся. От растрескавшихся губ его тянуло жаром.

— Какого хрена ты вообще меня прикрыл?! — не выдержал Юга. — Или я твоя рыжая девка?!

Выпь ожидаемо не ответил. Юга упрямо сощурился, смаргивая с ресниц мокрый снег. До рези всматривался, старался различить в ледяном молоке хотя бы намек на укрывалище.

Не было ничего. Только снег.

* * *

После случая в Рыбе Выпь будто обожгло, выпалило изнутри. Все смешалось в его голове, считанное с Печатей плавало на поверхности вперемешку со старьем. Мусор, пена, старая вода, ледяные ключи, в одном кипящем водовороте. Нужно было выждать, чтобы разложить все по полочкам.

Боль внешняя резонировала с болью внутренней.

— Иди, — велел Выпь, пересиливая себя. — Иди вперед, а я вернусь к шлюпке.

Расползающаяся от раны огневица жерновом тянула его к земле. Гнула. Выворачивала.

— Нет, — Третий оскалил зубы.

Второму казалось — в потном полубреду — что их слишком много.

— Иди. Оставь. Иди.

— Нет, — Юга провел языком по верхней губе, слизывая кровь.

Он тянул, все тянул его, не желая примеряться с обреченностью затеи.

— Уходи! — рявкнул Выпь, и облюдок отшатнулся, побелел, высоко вздернул брови, словно бы в изумлении.

И сказал.

— Нет.

Горячая его кровь закапала согнувшемуся Второму на загривок. Стекала за ворот, расползалась по позвоночнику. Ему хотелось — изогнуться и вылизаться.

Выпь больше не говорил.

Знающий цену молчанию — молчит. Имена были розданы. Вещи, оставшиеся без имен, дикие вещи, ничьи вещи.

Снег пел. То высоко, то низко, от его гудения у Второго болели кости. Вдруг Юга остановился, словно враз обессилел.

— Там что-то есть, впереди.

— Если деревья, то лучше бы ели… — пробормотал Второй.

Забиться под шалаш нижних ветвей и там пережить острый приступ зимы, для тепла прижавшись друг к другу.

До укрытия они шли долго, отклоняясь в стороны, словно сбившиеся с толку маятники. В какой-то момент Юга запнулся, захлебнулся валившим снегом и упал, потянув за собой Второго. Пастух застыл на четвереньках, впившись растопыренными пальцами в чешуйчатую, мерзлую корку панциря зимы. Перед глазами его было неожиданно темно и — холодно. Третий поднялся не сразу, а, оказавшись на ногах, так же упрямо потянул на себя долговязого Второго.