Книга Сказка о сердце города, страница 18 – Ирина Тень

— Нет, — сказала она. — Я не боюсь тебя. Я боюсь за тебя. За то, что может случиться, когда мы придём в «Тишину». За то, что ты можешь сломаться.

— Я не сломаюсь, — сказал он твёрдо, и в голосе его впервые прозвучала сталь. — Потому что теперь у меня есть ради чего жить.

Она не стала уточнять, что он имел в виду. Просто улыбнулась.

Электричка замедляла ход, и за окном показалась платформа станции «Колпино». Ева поднялась, стряхивая невидимую пыль с джинсов, и они вышли на перрон. Воздух здесь был другим — более холодным, резким, пропитанным запахом реки Ижоры и далёких заводских труб, которые дышали паром в серое небо.

— Мы идём пешком, — сказала Ева, оглядываясь. — Это минут двадцать.

Она повела его через посёлок, мимо старых двухэтажных домов с резными наличниками, мимо магазинов с вывесками, выцветшими до неузнаваемости, мимо пустырей, заросших бурьяном. Лев шёл за ней, и его шаги были точными, без колебаний.

Он смотрел по сторонам, но не с любопытством — скорее с профессиональной привычкой сканировать пространство.

— Ты ищешь врагов, — заметила Ева. — Здесь нет врагов. Здесь только обычные люди.

— Я не могу переключиться, — честно признался он. — Мой мозг всё ещё работает в режиме поиска угроз.

— Ничего, привыкнешь. Просто дыши. Глубоко. Чувствуй воздух, запахи, ветер. Это помогает.

Он послушался, и на его лице появилось выражение сосредоточенности, как у человека, который учится новому навыку. Ева улыбнулась ему, и они пошли дальше.

Вскоре они добрались до окраины, где начинались заброшенные промышленные зоны. Здесь было тихо и пустынно. Громады старых цехов возвышались по обе стороны дороги, и их стены были исписаны граффити, а окна выбиты. Ветер завывал в пустых проёмах, создавая звук, похожий на плач.

— Он живёт здесь? — спросил Лев, оглядывая руины.

— Ну, да, — ответила Ева. — В одном из этих цехов. Он странный.

Она подошла к огромным воротам, покрытым слоем ржавчины, старой краски и времени. Ворота были такими древними, что казалось, они помнили ещё дореволюционные заводы, которые когда-то стояли на этом месте. Ева подняла руку и постучала три раза — не громко, но настойчиво, как учил её отец: три удара, пауза, и снова. В ответ раздался скрежет, и в воротах открылась маленькая калитка, которая застонала, как старый больной, когда её отворяли.

За ней стоял старик. Он был высоким, почти двухметровым, но сутулым, как будто он всю жизнь нёс на своих плечах невидимый груз. Длинная седая борода, спутанная и местами серая от пепла, свисала почти до пояса. На нём был старый ватник, прожжённый в нескольких местах, и рабочие штаны с множеством карманов, из которых торчали какие-то инструменты, провода и маленькие металлические пластины. Его глаза — светлые, почти белые, как у человека, который слишком долго смотрел на огонь — смотрели на них внимательно и колюче, как иглы. Он не улыбнулся, но в его взгляде не было враждебности — только настороженность и что-то похожее на узнавание.

— Ева, — сказал он хриплым, прокуренным голосом, который звучал как скрип старой двери. — Я знал, что ты придёшь. Твой отец предсказывал этот день. Он говорил мне, что ты появишься, когда город будет на грани. Заходите, не стойте на холоде. Здесь ветер пробирает до костей.