Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 96 – Марина Андреева

И последнее. Маленький квадратик в самом углу. Тот самый старый, запылённый верстак. Я обвела его несколько раз, но не стала ни передвигать, ни менять. Просто нарисовала вокруг него круг из стрелок, исходящих из двух точек: сверху и сбоку. «Акцентное освещение. Очистить поверхность от пыли и хлама. Предмет на верстаке (яшмовая птичка) — не трогать. Оставить как есть. Дать свет».

Я откинулась. Ладонь была чёрной, по краю ногтя засела угольная пыль. Бумага лежала передо мной — не красивая, не гармоничная. Уродливая, как сама проблема. Но в каждой линии, в каждой надписи была не моя фантазия, а ответ на его боль. На его невозможность работать. Это был не дизайн. Это было техническое задание на возвращение дееспособности.

Пыльник, наконец, сойдя со своих образцов, подошёл и встал передними лапами на край стола. Он внимательно изучил чертёж, его нос проследовал по линии стеллажей, потом ткнулся в кляксу от угля. Он чихнул, отряхнулся и посмотрел на меня. В его глазах читалось: «Готово? Можно теперь убрать эту грязную бумагу и заняться чем-то стоящим, например, моим ужином?»

Я рассмеялась. Звук был хриплым, но настоящим.

— Почти, командир. Почти. Завтра проверим, по зубам ли этот план каменному великану.

Пыльник мотнул головой, спрыгнул и направился к своей миске, громко выражая урчанием, что обсуждения окончены и настало время практических действий.

Утро было хрустально-холодным, воздух щипал ноздри, как иголками. Я шла по Гранитному Лому, свёрнутая трубка плана в руке казалась тяжёлой и хрупкой одновременно. Угольные отпечатки проступили сквозь бумагу, мои пальцы стали серыми. Я сжала свёрток крепче.

Дверь в дом Гориуса была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы пропустить кошку или доказать, что ждут. Я не стала стучать. Толкнула её плечом, и тяжёлое полотно дуба беззвучно подалась внутрь.

Холод и запах камня встретили меня, как стена. В мастерской стоял гул — не от звуков, а от напряжённой, густой тишины. Гориус стоял у дальней стены, спиной ко мне, разглядывая глыбу тёмного мрамора с прожилками, как застывшими молниями. Он не обернулся. Его мощная, чуть сгорбленная спина была неподвижна.

Я обошла ту самую злополучную глыбу у порога — она всё ещё лежала там, немой укор. Подошла к массивному, залитому застывшим маслом станку. Ладонью смахнула с его поверхности слой мелкой серой пыли. Пыль осела на металле тонким бархатным слоем. Я развернула свой план, разгладила его края пресс-папье, которые принесла с собой — те самые медные лягушки. Они уселись по углам бумаги, придавив её к холодному металлу.

— Ну, — раздался его голос, низкий и ровный, без вопроса. Он всё ещё не оборачивался. — Показывай, что намудрила.

Я отступила на шаг, давая ему пространство. Он медленно развернулся. Его сапоги, подбитые стальными пластинами, громко стукнули по каменному полу. Он подошёл, остановившись в двух шагах от станка. Его взгляд, тяжёлый и медлительный, упал на бумагу.

Сначала он просто смотрел. Минуту. Две. Дышал ровно, носом, звук был похож на лёгкий храп. Потом его рука, широкая, с обрубленными, покрытыми жёлтыми мозолями пальцами, медленно протянулась. Он не тронул бумагу. Его палец повис над линией стеллажей, повёл вдоль ячеек, остановился у подписи «БУЛЫЖНИК». Он хмыкнул. Звук был коротким, как удар кремня о сталь.