Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 73 – Марина Андреева

— Начали.

Рослая девушка набросилась на клубок с энергией быка. Рвала узлы, торопилась. Клубок превратился в ещё больший ком. Ткань сложила кое-как, пуговицу пришила тремя кривыми, торопливыми стежками. Готова первой. Уверенно улыбнулась.

Вертунья схватила ткань, стала её мять, примерять к пуговице, заговорила о том, какая интересная фактура. Клубок она разматывала рывками, нить порвалась дважды. Пуговицу пришила, но стежки были неровными, один край торчал. Закончила второй, запыхавшись.

Третья, та самая младшая, по имени Тилли (как выяснилось), даже не взглянула на других. Она взяла клубок нежно, будто это было гнездо птенца. Нашла кончик, медленно, методично начала распутывать, не рвя, а разводя петли пальцами. Клубок в её руках будто сам собой расслаблялся, превращаясь в ровную нить. Она аккуратно смотала её в аккуратный моток. Потом взяла лоскут. Разгладила его ладонью по столу. Сложила пополам, потом ещё раз — получился идеальный квадрат с ровными углами. Потом взяла иглу. Вдела нитку с первого раза. И стала пришивать пуговицу. Не быстро. Каждый стежок — одинаковой длины, с одинаковым натяжением. Игла входила и выходила точно в нужных точках. Когда она закончила, пуговица лежала ровно, стежки почти не были видны, узелок с изнанки — маленький и аккуратный. Она отрезала нить, отложила работу и снова сложила руки на коленях. Последняя.

Я подошла, взяла все три работы. Первая — грубая и быстрая. Вторая — небрежная и суетливая. Третья… третья была сделана с вниманием. С уважением к материалу. Руки этой девочки не просто умели работать. Они понимали, что делают.

— Почему хочешь здесь учиться? — спросила я, глядя на неё.

Тилли подняла глаза. Они были большими, светло-карими, и в них не было ни робости, ни заискивания. Была тихая, но твёрдая решимость.

— Чтобы делать красоту, — сказала она просто. — Такую, как у вас. Мама говорит, у меня руки золотые. А я не знала, куда их приложить. Здесь… здесь, кажется, они будут на своём месте.

В её словах не было лести. Была констатация факта. Она видела в ремесле не способ заработать, а призвание. Ту же искру, что когда-то горела во мне.

Я посмотрела на её руки. Они были не идеальными — с мозолями, со следами работы. Но в них была та самая «упрямость пальцев», о которой говорил Эрвин. Та самая готовность слушать и учиться.

— Хорошо, — сказала я. — Ты остаёшься. Испытательный срок — месяц. Будешь учиться основам. Слушать, смотреть, делать.

Лицо Тилли не осветила широкая улыбка. Оно просто… прояснилось. Стало спокойным и уверенным. Она кивнула.

— Спасибо, мастерица. Я постараюсь.

Первые две девушки ушли, слегка разочарованные. Новая Тилли осталась. Она стояла, глядя на верстак, на инструменты, и в её взгляде читался не страх, а жадный, внимательный интерес. Интерес того, кто наконец-то нашёл свою дорогу.

Пыльник, наблюдавший за всем процессом из-под стола, вылез, подошёл к новой ученице, обнюхал её простенькие башмаки. Потом издал короткое, одобрительное сопение и улёгся у её ног.

Я вздохнула. План, составленный ночью, обрёл новую, живую клетку. Имя ей было Тилли. И впервые за долгое время будущее перестало казаться тяжёлой, неподъёмной глыбой. Оно стало рядом. С золотыми руками и тихим голосом. И это было начало. Настоящее.