Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 115 – Марина Андреева

Полки. Но не пустые. Для… чего? Для того, что важно лично ему. Не для показухи. Для души. Может, для той самой потрёпанной книги по истории права, которую я когда-то заметила.

И самый безумный штрих. Камин. Я нарисовала его снова. Но внутри — не синий магический огонь. Настоящие дрова. Я нарисовала языки пламени, кривые, живые, пляшущие. И тень от них на стене — тёплую, подвижную, уютную. Чтобы был запах дерева и дыма. Чтобы был треск. Чтобы было за чем наблюдать, когда мысли разбегаются, как испуганные кролики. Чтобы просто сидеть и ничего не делать, глядя на огонь.

Я откинулась, смотря на рисунок. Он был смелым. Возможно, самоубийственным. Но в нём была жизнь. Тепло. Приглашение снять тяжёлые мантии и тяжёлые мысли. Хотя бы на время.

Пыльник, наигравшись с карандашом, подошёл и уставился на эскиз. Он ткнулся носом в нарисованные дрова, потом в тень от камина. Издал странный звук — нечто среднее между мурлыканьем и одобрительным «хрю-хм». Потом уселся прямо на угол листа, придавив его своим тёплым брюшком, и уставился на меня.

Его взгляд был красноречивее любых слов: «Ну что, полетели? Или будем сидеть тут, бояться и чесать за ушком того, кто давно умер от скуки в своей идеальной комнате?»

Я не могла не улыбнуться. Даже в самый мрачный момент этот пушистый комок здравого смысла находил способ всё расставить по местам.

— Полетели, — прошептала я, гладя его по голове между ушами. Он зажмурился от удовольствия. — Или сядем у этого камина. Но уж точно не останемся тут, боясь собственной тени и рисуя скучные картинки для скучных людей.

Я аккуратно вытащила лист из-под его брюшка, сложила новый эскиз. Он был моим знаменем. И моим возможным смертным приговором. Но лучше уж погибнуть, пытаясь принести в мир немного настоящего тепла и жизни, чем выжить, добавив ещё один слой мёртвого, идеального глянца к и так уже глянцевой гробнице.

Решение было принято. Не умом, который кричал об опасности. Сердцем. И упрямой памятью о солнечном луче на чердаке, который когда-то привёл меня сюда. Пора было нести этот свет дальше. Даже в самую высокую и неприступную башню. А Пыльник, кажется, уже мысленно грел лапки у нарисованного огня. И в этом был самый лучший знак.

Я отказалась от глянцевых образцов и шелестящих шёлков, которые прислал на утверждение Эрвин «для соответствия статусу». Вместо них на широкий стол мастерской легли другие материалы: грубоватый, но мягкий лён природного оттенка небелёного холста; тонкая шерсть цвета древесного дыма и выгоревшего мха; кусок бархата приглушённого, глубокого синего, как ночное небо перед рассветом. Цвета не кричали. Они шептали. Пахло овечьей шерстью, льняным маслом и покоем.

Пыльник с одобрения взгромоздился на стопку ткани, свернулся калачиком и, кажется, моментально заснул, его бока мерно поднимались и опускались, будто он надышался успокоительных ароматов. Мои пальцы скользили по текстурам, запоминая шероховатость льна, тепло шерсти, прохладу бархата. Это были не просто ткани. Это были ощущения. Тактильные якоря для уставшей души.

Я разложила на полу большие листы бумаги и села рядом, скрестив ноги. Не стала чертить строгие планы. Я стала рисовать «островки». Первый — у окна. Не парадное кресло, а глубокое, с высокими подлокотниками, будто готовое обнять. Рядом — торшер с широким тканевым абажуром, отбрасывающий мягкий, тёплый круг света именно на страницы, а не в глаза. На подоконнике — не идеальные орхидеи, а несколько горшков с неприхотливыми, живучими растениями, которые нужно поливать. Которые растут. Меняются. Живут.