Книга Тень княгини, страница 40 – Алеся Кузнецова

Поздними вечерами, когда Светозар уходил к себе, а каморка погружалась в прохладную ночную тишину, Донна бережно перебирала сухие болотные травы, раскладывая их по пахнущим свежей древесиной липовым пазам мальчишеского подарка. Она по-прежнему оставалась невидимой для этого мира. Никто в городище не знал ее лица, никто не помнил имени Дары, и ее уродство все так же было скрыто под глухими складками дорогого черного льна. Но невидимость не казалась ей проклятием. Она научилась управлять этим теремом из своей темноты. Ратибор правил силой и мечом, но суровые, хитрые дреговичи плели заговоры на тихих пирах, скрывая мысли за поклонами. Князь не замечал затаенного ропота старших мужей, недовольных новыми поборами с дальних дворов и слухами о чужих князьях, которые уже тянули руки к полесским даням, но Тень, замирая за медвежьей шкурой, ловила каждый вздох. Она не могла говорить с ним лицом к лицу, но каждое утро Ратибор находил немые знаки Тени: узкую липовую дощечку с зарубками, пучок болотной травы, обрывок ткани, щепу, обожженную с одного края.

Сначала он ярился, не понимая этой безмолвной грамоты, но вскоре научился читать ее точнее слов. Три зарубки на щепе и клочок пушнины означали: староста дальних дворов утаил треть мехов. Черная нить на обрывке ткани предупреждала: воевода Блуд косится на полоцкие земли — держи его отроков на виду. Пучок горькой травы на столе говорил: в низовьях Ясельды зреет мор — вели жечь старую солому из изб и хлевов, пока зараза не пошла выше по реке.

Князь вскоре понял: невидимый советник за его плечом оберегает его род не хуже целой дружины. Подсказки Тени всегда били точно в цель, спасая городище от голода и мятежей. Ратибор Лютый начал подспудно подчиняться этой безмолвной мудрости, и больше не позволял никому называть ее «болотной ведьмой».

Поднимаясь по межстенному перерубу к своему тайному посту у княжеского изголовья, Тень знала главное: она больше здесь не лесное чучело. Она — невидимый хранитель этого дома, его тайный щит и его память. Пусть Ратибор засыпает за стеной не один, пусть ее сын считает ее просто мудрой ведающей чужачкой. Ей не нужно было признания. Она была рядом с теми, кого любила больше жизни и за кого готова была умереть.

Спустя два месяца стерильные коридоры столичной клиники уже не казались Эве чужими. Конец мая сменился знойным июлем, и минская жара плавилась за панорамными окнами, но внутри больничного корпуса по-прежнему царила прохладная, выверенная тишина.

За эти восемь недель жизнь Анны Платоновой разделилась на десятки медицинских протоколов. Врачи сотворили чудо: вытащили ее из комы, собрали сломанные ребра, а пластические хирурги уже провели два первых, самых сложных этапа реконструкции левой стороны лица. Физически она шла на поправку семимильными шагами, удивляя даже профессоров.

Эва уверенно поднялась на четвертый этаж отделения челюстно-лицевой хирургии. В руках она сжимала небольшую сумку, где среди личных вещей Анны по-прежнему лежал тяжелый архаичный кулон-лодочка, который Константин Лебедев так легко позволил забрать. Анна отказывалась даже смотреть на него, словно это кулон принес в ее жизнь проклятие и аварию, разрушившие привычный мир.

У поста медсестры Эва остановилась и мягко улыбнулась взрослой женщине в униформе: