Книга Адресат тины, страница 19 – Марта Паришкура

— Меня обычно обвиняют в эгоизме и инфантилизме, но хочу сказать, что это ты ведёшь себя подобным образом. При невзаимной любви я не обязан сносить тебя только потому, что ты испытываешь ко мне высокие чувства. Это превратит тебя в рабыню. В твоем случае любовь не является сама по себе, а становится требованием любить в ответ.

— Я прошу тебя любить меня в ответ?

— У тебя неоправданная ярость, — строго говорит он. — Я её чувствую. Ну, впрочем. Это всё банальный эгоизм. Ты не хочешь безусловно любить — ты требуешь, чтобы любили тебя в ответ и принимали твою жертву, тебе плевать, что чувствует и думает любимый человек.

— Мне не плевать, что ты чувствуешь и думаешь… Сущность любви, дружбы, любых адекватных взаимоотношений в принятии другого, таким как он есть, без подстроек и лжи. Я не имею права лишать тебя отказа, обесценивать твой выбор и волю. Я желаю тебе только добра и света с мимолетной темнотой, ведь без неё не обойтись. Твой подход к любви невероятно материалистичен и циничен, словно в жизни есть незримый баланс, и я его нарушила своей страстью. Я думаю, что чувства невозможно контролировать в зависимости даже не столь от своего желания, а от желания другого отвергнуть тебя. Это звучит так, что если я люблю тебя, а ты меня — нет, то я должна разлюбить тебя.

— Ты хочешь, чтобы я принял твой дар, который мне не нужен, и стремишься его всучить. К сожалению, это эгоизм, скрывающийся за люблю. Знаешь почему? Единственное условие, по которому я мог б принять твой дар в том размере, какой ты желаешь, — при ответных чувствах. Любви при взаимном условии, потому что любовь — требование от другого быть тем, кем он не является, оттого она хуже дружбы, она обнажает патологическое стремление и вытаскивает все спрятанное. И принять тебя, влюбленную так сильно, значило бы мне отказаться уже от части себя и утратить личность, которая выражает тревогу, упакованную в жалость.

— Я не могу воспринимать любовь как дар, — тихо говорю я, сдерживая слёзы. — Потому что дар — нечто внешнее, тогда как любовь в моем понимании имеет иную специфику. Ты мыслишь так, будто любовь может быть сделкой и пытаешься мне это объяснить.

— А что же тогда любовь?! — он возмущается и садится рядом со мной. — Я даю психоаналитическую интерпретацию, а тебе, возможно, здесь свойственен идеализм.

— Новоэтическую, — я смеюсь.

— А что для тебя любовь?

— Я устала. Неужели писем тебе было мало? Зачем мы говорим об этом? Я не хочу больше говорить…

— Потому что ты снова боишься опровержения и осознаешь слабость своей позиции, ведь она заставит тебя усомниться в собственном страдании, которое каждый человек переоценивает.

— Ты мной манипулируешь и провоцируешь на конфликт через косвенное унижение, — громко говорю я и начинаю ходить по комнате. — Тебе стоит научиться уважать чужие позиции в столь сложных вопросах, как любовь, и не пытаться заставить интерпретировать всё в систему, хотя бы по одной причине — отсутствии универсальности.

— А тебе — чуть больше разбираться в себе и не прятаться за страданиями, природу которых ты не желаешь осознать из-за сопротивления собственного мышления, и перестать выдавать свое воображение за истину, потому что это не более, чем страх и паническая защита эго. Или, иными словами, бегство от идеи, которая может изменить твою позицию и сделать тебя другой. Это самая обычная реакция, за изнанку которой ты не хочешь глядеть. Ты принимаешь мир за черный и белый, не желаешь синтезов, не желаешь понять, что и почему. Это — ограничение. И, повторюсь, любовь разная, но механизм один и тот же, хотя описывать его можно с разных сторон. По крайней мере, в нашу эпоху, — он останавливает меня и нежно берет за руки, пытаясь поймать мой растерянный взгляд.