Книга Перелом, страница 57 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Наконец, я засунул их обратно, решив разобраться позже.

Среди добычи я нашёл небольшой кинжал, который, видимо, Заргас использовал для своих «ритуалов», хотя, честно говоря, он больше походил на инструмент для чистки ногтей. Рукоятка была обмотана тканью, которая когда-то была белой, но теперь превратилась в грязно-серую. Я попробовал лезвие пальцем: острое.

«Хорошо, хоть одна полезная вещь», — подумал я, прикрепляя его к поясу.

Под ним лежал маленький мешочек с каким-то порошком. Я понюхал его и сразу чихнул: смесь золы, сушёной травы и, кажется, пыльцы, от которой начинало щипать нёбо.

А ещё было несколько золотых колец с мутными камнями. Я покрутил одно на пальце — велико, явно мужское, с грубой резьбой.

«Снял с мёртвого. Явно!»

Или с живого — неважно.

Важнее всего оказались три кожаных мешочка, плотно набитых мелкими монетами чекана как в каменной деревне!

Я собрал всё в свой походный мешок, затянул горловину и проверил, не осталось ли чего ценного. Нашёл ещё несколько глиняных горшочков с травами и мазями — те самые, которые Заргас использовал в своих ритуалах. Я знал, что это не просто дурман. В одном была густая чёрная паста — она останавливала кровь и снимала боль. В другом — сухой порошок, который при вдыхании прочищал лёгкие и давал силы.

Я сунул их в мешок без раздумий. Не из веры в духов и не из уважения к ремеслу. Просто некоторые вещи имеют реальную ценность, и я не собирался оставлять их гнить под буреломом вместе с хозяином. Затем я поднялся, закинул мешок на плечо и направился туда, где оставил Лили.

Она лежала там же, но дыхание стало реже — короткие, поверхностные вдохи. Кровь вокруг раны не останавливалась. Тут и медиком не нужно было быть, чтобы понять: у неё что-то повреждено внутри. А что именно? Один «леший» знает.

Я стоял над ней и смотрел. В голове было пусто… ни жалости, ни чувства долга — только холодный расчёт. Раненая девчонка — это обуза. Она будет тормозить меня, возможно, даже умрёт по дороге, и тогда все мои усилия пойдут прахом. Логичнее всего было оставить её здесь, прикрыть листьями, как Заргаса, и уйти. В конце концов, я не её нянька.

Но я не мог. И это бесило больше всего. Не какая-то высокая мораль или внезапно проснувшаяся совесть — просто внутри что-то щёлкнуло, когда я представил, как ухожу, а она остаётся здесь одна, в этой глуши, с пустыми глазами и редеющим дыханием. Я выругался сквозь зубы, скинул мешок на землю и присел рядом.

Осторожно отодвинул край её рубахи, чтобы взглянуть на рану. Края были рваные, но кровь шла не струёй, а сочилась, значит, крупные сосуды не задеты. Однако цвет кожи вокруг раны был бледным, с синеватым отливом, и это мне совсем не понравилось.

Я достал горшочек с чёрной пастой, которую забрал у Заргаса. Запах у неё был резкий, отдавал дымом и гнилью, но я помнил, как старик когда-то мазал ею порезы своим прихвостням. «Грязь» работала.

Я зачерпнул пальцем густую массу и толстым слоем намазал ей на рану, затем оторвал кусок своей рубахи, прижал ткань и перевязал всё тем же кожаным ремешком, что нашёл в мешке. Лили даже не шелохнулась, только веки дрогнули, но глаза не открылись. Я сидел рядом ещё с минуту, прислушиваясь к её дыханию. Оно стало чуть глубже, ровнее. Или мне показалось.