Книга Перелом, страница 26 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Но больше меня взбесило именно то, что он сожрал и мою еду тоже.

Я плевался крошками той последней лепёшки, глотая комья обиды. Кай игнорировал мой взгляд, уплетая свою долю. Он действовал без вызова, просто как факт: сильный ест, слабый голодает. Закон степи, перенесённый в каменные стены. В ту ночь я ворочался на жёстком ложе, слушая, как у меня урчит живот — громче, чем у него. И понял: его дело не в жадности, а в отчаянной экономии сил. Он вёл себя как зверь в капкане, отгрызающий себе лапу, лишь бы двигаться дальше. Только его «лапой» была наша последняя еда, а возможно, и моя полезность в его глазах.

Первым делом я продолжил изучать правила этой каменной биржи труда. Кай молча следовал за мной, как мрачный призрак, его присутствие было ощутимо за спиной — тяжёлое и неодобрительное. Я снова начал подходить к перекрёсткам, ловя взгляды надзирателей со стекляшками.

Работы были дерьмовые: расчистить завал из жирной глины у стока, таскать вонючие тюки с чем-то, что было похоже на спрессованные водоросли, отдраить до блеска медные трубы в какой-то душной прачечной.

Кай не помогал. Он стоял в сторонке, прислонившись к стене, и смотрел. Его молчание было красноречивее любой ругани. В нём читалось: «Ты унижаешь себя. И меня вместе с тобой».

После каждой такой подработки я получал свою шершавую стекляшку. Иногда — две. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда я почти надорвался, таская каменные блоки, надзиратель — женщина с лицом, как старый сапог, — сунула мне в руку три стекляшки сразу и коротко бросила:

— Не сдох, крепкий. Заходи ещё.

Это был мой первый успех.

На эти «фантики» нужно было жить. Еду по статусу нам, конечно, не давали. Но я нашел старуху в нише у шахты. Её звали Грета — или что-то в этом роде. Она продавала лепёшки, которые были не просто съедобными, а иногда в них даже попадались кусочки чего-то белкового.

— Для работяг, — хрипела она, заворачивая мою покупку в серую ткань. — Смотрела я на тебя. С тобой тот воин, что молчит?

Я кивнул.

— Он тебя охраняет или приговор твой?

Я не нашёлся, что ответить.

— Неважно, — махнула она рукой. — Только смотри, чтоб он тебя не прирезал во сне. У него в глазах пустота, а это опасно. Пустота всегда заполняется скверной.

Я принёс лепёшку в отсек, разломил пополам и протянул часть Каю. Он взял, не глядя, и стал есть, отвернувшись к стене. Спасибо не сказал.

«А может, пошёл-ка ты на… все четыре стороны? — мысленно начал ругаться. — С хрена ли я вообще тебя кормлю?»

В горле у меня застряла не крошка, а ком. Горячий, колючий ком невысказанного.

— С хрена ли я вообще тебя кормлю? — выпалил я.

Кай прекратил жевать. Повернул голову. Его глаза были как два куска обсидиана: чёрные, бездонные и совершенно пустые.

— Я твой охранник. Так сказал Грок.

— Ты мой охранник, — передразнил его я, чувствуя, как внутри всё начинает закипать. — Значит, я тебя кормлю?

— Ну да…

— Да с хрена ли⁈ Где логика⁈ Ты, сволочь, даже… — меня аж колотить начало. — Ни слова. Ни «спасибо». Ни даже «плохая лепёшка». Ты что, тупое животное? Или воин должен быть таким? Берёшь всё, что дают, и молчишь, как камбала на берегу?

Он уставился на меня. В его взгляде не было понимания. Не было даже вопроса. Было лишь наблюдение: как будто я был странным насекомым, издающим незнакомый звук.