Книга Жена офицера. Я тебя отвоюю, страница 73 – Анастасия Петрова

просто смотрели друг на друга и… — я захлебываюсь воздухом, видя на его лице глухую стену

непонимания. — Боже, да ты всё равно ничего не понимаешь.

Он хмурится, сводя брови к переносице, и выдает ровным, убивающим меня тоном:

— Я просто в целом не уверен, что вообще способен на такие чувства, о которых ты говоришь.

— Что? — ошарашенно выдыхаю. Мир перед глазами на секунду плывет.

— Может, ты просто сама так всё воспринимала, Яра. Может, это было что-то другое…

Меня словно окатывают ледяной водой. Эта спокойная, жестокая рациональность сжигает во мне

последние крохи терпения.

— Пошел к черту! — резко выплевываю я, бросая в него эти слова с неосторожностью.

В ту же секунду я понимаю, что совсем скоро до одури пожалею об этом. Но у меня больше нет

сил терпеть. Всё тело бьет крупная, нервная дрожь.

Резко разворачиваюсь и вылетаю из кухни. Бегу в коридор, дрожащими руками хватаю вещи. Глеб

даже не спешит меня остановить, не делает ни единого шага следом. Шумно сглатывая

подступающие рыдания, я торопливо одеваюсь и ухожу из дома, громко хлопнув дверью.

Пока не знаю, куда пойду. Ноги сами несут меня прочь. Ветер холодит мокрые от слез щеки.

Но кажется, именно сейчас я осознаю самое страшное: у нас начались серьезные, глубокие

проблемы. Глухое отчаяние шепчет, что, возможно, эти проблемы не удастся решить, и в конце

концов мы просто перестанем быть чем-то важным друг для друга.

Он другой. Чужой. Холодный, отстраненный, спрятанный в непробиваемый панцирь и абсолютно

закрытый для меня. И это пугает до чертиков. До сдавливающего грудь животного ужаса.

Потому что я его таким не знала. Никогда.

Глава 50. Ярослава

Я бреду по лабиринтам ближайших дворов, а внутри пугающая, вакуумная тишина. Кажется, если

я сейчас закричу, звука не будет.

Сил больше нет… Ни на что. Из меня словно выкачали всю жизнь, до последней капли. Нет ни

жгучей боли, ни липкого ожидания, ни даже крошечной надежды. Все угасло, оставив после себя

лишь пустоту.

Сажусь на ближайшую скамейку, делаю судорожный, глубокий вдох, поднимаю дрожащие пальцы к

лицу и пытаюсь нащупать влагу. Хочу понять, остались ли во мне вообще слезы. Но там сухо.

Страшно становится от этого оцепенения. Я в тупике и не знаю, как выбраться. Жить с этой

версией Глеба невыносимо, потому что он — чужой. Стеклянный, непроницаемый, совершенно

другой человек. Словно того мужчину, которого я знала, подменили искусной, но бездушной

копией.

Может, это и неправильно — так думать? Ведь клялись же: и в горе, и в радости… Вот только у

нас больше нет радости. Исчезли даже малейшие поводы для нее, остались одни обязательства.

Откидываюсь на жесткую спинку, прикрываю глаза, считая тяжелые, глухие удары собственного

сердца. В кармане настойчиво вибрирует телефон. Наверное, это он.

Меня долго нет, он уже звонил несколько раз, но я просто не могла заставить себя коснуться

экрана. Теперь, наверное, все-таки нужно сказать, что я дышу, что я в порядке. Насколько это

вообще возможно.

Я ведь не умею, как многие женщины: демонстративно топнуть ногой, картинно обидеться,

молчать по два дня, выдерживая паузу. Моя совесть сожрет меня заживо, вывернет наизнанку.

Все эти женские уловки, манипуляции и «штучки» для меня — дремучий, темный лес.