Книга Пленница врага. Без права на прощение, страница 44 – Злата Зорич

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом.

— Ты пытаешься оправдать свою жестокость тем, что с тобой когда-то поступили жестоко. Но ты забываешь о том, что у каждого человека своя боль!

Я замолчала, и в этот момент стало так тихо, что я услышала, как гудит ветер за стеклом.

— Поэтому не думай, что ты один такой проклятый, Алекс, — выдохнула я. — У каждого человека своя тьма.

Он долго молчал. Его лицо изменилось — в нём не было ни злости, ни привычной хищной ухмылки. Только усталость.

— Ты думаешь, это одно и то же? — наконец сказал он.

— Нет, — ответила я тихо. — Я думаю, что не стоит сравнивать и мериться трагедиями. Вот и все.

Я отвернулась, не выдержав его взгляда. В груди что-то сжалось, и мне захотелось выпить. Я потянулась к бутылке и сделала глоток, не чувствуя вкуса.

Мы сидели рядом, совсем близко — среди разбитой мебели и осколков, но каждый в своей пропасти. Может, именно это и роднило нас — мы оба слишком хорошо знали, каково это — быть изломанным до основания и оставленным.

— Когда мне было двенадцать, моя мать просто… исчезла, — вдруг, неожиданно даже для самой себя, я продолжила говорить. — Однажды вечером просто ушла из дома — и не вернулась. За все эти годы от нее не было ни звонка, ни письма. Ничего. Отчим говорил, что она сбежала к другому мужчине. Бросила нас.

Я нервно облизнула губы, пальцы сами собой начали царапать колено.

— Мне тогда пришлось взять на себя моего младшего брата. Годовалого малыша. Сопливого, беспомощного, вечно орущего. Я сама была ребёнком, Алекс. А уже должна была заменить ему мать. Я носила его на руках, кормила, укладывала спать.

Я зажмурилась. В висках колотилось, в горле жгло.

— Отчим… — я запнулась, потому что слова застряли. — Он покупал еду, иногда брал брата на руки. Но в остальное время — пил. Я почти не училась. Я готовила, стирала, таскала брата по врачам. Рано начала зарабатывать деньги. Все мои ровесницы гуляли, красились, катались на велосипедах. А я жила в режиме: школа — дом — ребёнок. И больше ничего. Ты понимаешь? Мне двенадцать — а я уже ненавижу себя, ненавижу весь мир, ненавижу её. Мою мать, которая просто… исчезла.

Я всхлипнула, но тут же сжала зубы, чтобы не сорваться в истерику. Резко сделала большой глоток из бутылки, чтобы не сказать лишнего. Я не хотела рассказывать Алексу о самом страшном. Об этом знал только один человек — Ник.

Я не хотела плакать прямо у него на глазах. Я не нуждалась в его фальшивой жалости.

Я просто сказала:

— Так что не думай, что ты один такой несчастный, Алекс. Не думай, будто ты один знаешь, что такое потерять всё. У меня тоже был свой ад. Просто другой. У тебя хотя бы были любящие родители, деньги, университет, невеста, дом, — прошептала я, и в глазах защипало. — А у меня же… у меня ничего не было.

Я подняла глаза и уставилась в тёмное окно. Только лес за стеклом был безмолвным свидетелем нашего откровенного разговора. Я прикусила губу, чувствуя, как внутри всё скручивает от боли. Я так давно не вспоминала свою прошлую жизнь, а этими рассказами только разбередила в себе воспоминания.

Я снова вспомнила о брате. О том, что обещала его забрать. Если я сгину в этом доме, рядом с полусумасшедшим бандитом, кто позаботиться о нем?

— Вот и вся моя история, — выдохнула я.