Книга Развод. Исцеление, страница 58 – Ева Шах

Когда он пришёл, первое, что я увидела, — его глаза. Уставшие. Тёмные. И очень внимательные.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Мы стояли в прихожей, как два человека, которым давно не восемнадцать и которые прекрасно понимают, что пространство между ними уже не нейтральное.

— Проходите, — сказала я.

Оксана и Варя специально ушли к подруге. Конечно же. Эти две змеи были слишком довольны собой. Я даже спорить не стала.

Мы остались вдвоём.

За ужином сначала было чуть натянуто. Не неловко — осторожно. Будто оба трогали почву палкой, проверяя, не провалится ли.

— Вы приготовили сами? — спросил он, попробовав рыбу.

— Да. Надеюсь, не отравлю врача.

— Врачей сложно отравить. Мы циничные.

— Неправда. Вы совсем не циничный.

Он посмотрел на меня поверх бокала с водой.

— Это вы ещё не всё знаете.

— Возможно. Но достаточно, чтобы спорить.

Мы улыбнулись.

Потом стало легче.

Он рассказывал о детстве, о матери, которая хотела, чтобы он был пианистом, а он мечтал о боксе. О том, как однажды сбежал с музыкальной школы и попался на том, что шёл домой с разбитыми костяшками. Я смеялась до слёз. Настоящих. Не нервных.

А потом он вдруг сказал:

— Я испугался.

Я подняла глаза.

— Когда?

— У дома. Когда увидел его рядом с вами и понял, что в какой-то момент могу перестать быть тем, кто контролирует себя.

Повисла тишина.

Я положила вилку.

— Из-за меня?

— Да.

Голос у него был глухой. Без пафоса. Без мужского бахвальства. И именно от этого мне стало жарко.

— Это плохо? — спросила я тихо.

Он покачал головой.

— Для врача, наверное, да. Для мужчины — не всегда.

Я почувствовала, как щеки наливаются жаром.

— Я не хочу быть для вас проблемой.

Он посмотрел прямо.

— Поздно. Вы уже больше.

У меня перехватило дыхание.

— Это признание? — спросила я почти шёпотом.

— А если да?

Я опустила глаза.

Молчание тянулось долго. Но в нём не было пустоты.

Наконец я сказала:

— Я не готова обещать светлое и безошибочное. Я всё ещё ломаюсь внутри. Я иногда вспоминаю Георгия и не от любви, а от боли. Я боюсь зависеть. Боюсь хотеть. Боюсь верить. И у меня будет ребёнок от другого мужчины.

Он встал. Подошёл. Опустился передо мной на корточки так, что наши лица оказались почти на одном уровне.

— А я не прошу от вас обещаний. Я прошу только не выгонять меня, пока вам страшно.

У меня задрожали губы.

— Вы невозможный.

— Уже слышал.

Я протянула руку и коснулась его щеки.

Сама.

Впервые так.

Он закрыл глаза на долю секунды.

И тогда я поняла: всё. Я уже не просто лечусь рядом с ним. Я иду к нему. Медленно. Испуганно. Но иду.

На двадцать восьмой неделе меня накрыло так, как не накрывало ещё ни разу.

С утра болела поясница. Тянуло живот. Давление скакало, дышать было тяжело, ноги отекли так, что я не влезла в любимые ботинки. Я пыталась не паниковать. Пила воду, лежала, ругалась на себя, но к вечеру стало хуже.

Глазков приехал сам, даже не дослушав мои «может, это просто».

Осмотрел меня дома, выругался сквозь зубы и сказал:

— Вставайте. Едем.

— Не надо в больницу, — прошептала я.

— Надо. Без обсуждений.

Варя стояла в коридоре белая как мел. Оксана собирала сумку с такой скоростью, будто готовилась к эвакуации.

Я сидела в машине, держась за живот, и впервые за долгое время по-настоящему боялась не только за ребёнка, но и за себя. Будто моё тело внезапно напомнило: никакая месть, никакая любовь, никакая новая жизнь не отменяют того, что женщина с животом — это всегда край хрупкости.