Книга Иллюзия падения, страница 148 – Лия Аструм

Вонзаюсь ногтями в дерево стола. Давлю до рези в ногтевых пластинах, отказываясь внимать нацистскому ультиматуму. Он приказывает выбрать: сдать родного брата или дать погибнуть брату Ариэль. По своей природе жизнь важнее, но речь о Реми. Я не могу его бросить, никогда так не поступлю.

Пытаюсь высчитать возможный срок заключения. Отец помогать не станет, траст будет доступен только через три года. У меня нет денег, а значит, нет адвоката. Один из ногтей трескается, вздувается. Встряхиваю головой, ослабляя натиск. Что, если отец блефует и не оставит Реймонда гнить в тюрьме? А если всё же да? Чёрт… Пытаюсь отфильтровать всё лишнее, составить шкалу ценностей. Выходит сумбурно. Боюсь ошибиться. А безжалостное лицо напротив не даёт сосредоточиться.

Хочу рычать от бессилия. Хочу машину времени. Здесь и сейчас!

— Я слушаю, Эван. И советую хорошо подумать. Соврёшь – я подниму всех на уши, из-под земли достану свидетеля, вычислю расположение камер. Я доберусь до правды, – не выговорил, а словно кувалдой забил в мозг каждую букву. – Реймонд всё равно сядет, но будет ли жив парень – вопрос.

— Его столкнул я.

Отец замирает с сигарой у рта, не сводит с меня опешивших глаз, стремительно теряя свою величественную броню. В любой другой ситуации я посчитал бы это забавным. Но не сегодня. Сегодня моя нервная система качается на пределе, и любое его слово, как удар молотка в зале суда, способно выровнять или окончательно разорвать её в клочья.

— Ты лжёшь! – швырнув отраву в пепельницу, хозяин кабинета грозно поднимается из-за стола.

— Парни часто ссорились, и сегодня тоже случился конфликт. Ник напал на Рема, я его оттолкнул. Не рассчитал силу…

Отец ослабляет узел галстука и, обойдя стол, грубо хватает меня за ворот рубашки.

— Сейчас же скажи, что ты лжешь!

— Не лгу.

— Ты лжешь! Ты не мог!

— Почему нет? У меня тоже есть руки.

— Эван, – рычит он, до треска сжимая пальцами ткань, – нет никаких доказательств!

— Разве? Отпечатки пальцев на лестнице и на груди Ника, следы подошвы на крыше. Я дал ложные показания. Испугался.

— Заткнись! Не смей это говорить! – встряхивает так сильно, что я прикусываю язык.

Теперь кровь не только на одежде. Она во рту. Соленая, сладкая. Противная. Выполняю. Не хочу усугублять ситуацию и молча жду, пока отцу надоест рыскать по моему лицу с целью обнаружить невербальные знаки обмана, шутки, тайного заговора.

— Что же ты наделал, сын? – В его глазах мелькает первое принятие, и я цепляюсь за него, как утопающий.

— Пап, прости меня. Я очень виноват. Ты только помоги ему. Я прошу тебя. Я тебя умоляю! Я не смогу с этим жить!

Отец неожиданно притягивает меня к себе. Крепко обнимает. Он не делал этого лет пять, и тело противится, хочет сбросить с себя странные ощущения.

— Ты так на нее похож.

Откровенничает. Впервые со дня смерти матери он вспоминает о нашей с ней схожести. В горле зудит ком. Я тоже очень сильно по ней скучаю.

— Я помогу, Эван. Конечно, я помогу тебе.

Облегченно выдыхаю. Обнимаю отца в ответ и готовлю сотню, нет, миллион благодарностей.

— Показания все почистят, экспертизу тоже. Если в районе были камеры – все уничтожим.

Отшатываюсь. Заглядываю ему в глаза, чтобы убедиться – мне показалось. Мне совершенно точно показалось.

— Парень споткнулся и упал, – отец бесстрастно выносит смертный приговор. – Исходя из прогноза доктора, без донора у него нет шансов. Нет жертвы – нет доказательств.