Книга Любовь и ярость, страница 13 – Мартин Сутер

Ной какое-то время нерешительно стоял с этими предметами одежды, потом снял с крючка свой перепачканный краской рабочий халат, бросил его на стул, а вещи галериста повесил на крючок.

— Так, давай тогда начнём, – сказал Штайнер. У него был такой высокий голос, что по телефону он всегда назывался полным именем с фамилией, чтобы его не приняли за женщину.

Ной указал на стену, которая отделяла его мастерскую от второй половины бывшего класса. Картины висели на этой перегородке в два ряда, а третий ряд стоял на полу, прислонённым к стенке.

— Эти я назвал бы своим первым выбором, остальные уже второй.

Штайнер молча обошёл мастерскую. Большинство работ он уже знал, но разглядывал их все как в первый раз.

Ной чувствовал, как у него колотится сердце, и сердился на себя за это. Раза два-три он попытался дать объяснение картинам, но потом вспомнил совет Бернарда: никогда не объясняй своё искусство. Оно говорит само за себя. Если это сделаешь ты, зритель растеряется.

Макс Штайнер взял одну картину из второго выбора, принёс её к первому и заменил одну из ряда.

— С твоего позволения, – пробормотал он.

Таким же образом он продолжил перемешивать выбор Ноя. И Ной сел на стул поверх своего испачканного халата и просто смотрел.

Штайнеру было под шестьдесят лет. Он орудовал своими неуклюжими конечностями неловко, но было видно, что он знает, как обращаться с картинами.

Через три четверти часа он остановился, скрестив руки, перед стеной со своим собственным выбором и разглядывал его, склонив голову набок.

Выбор Ноя был гармоничным. Все картины близкого формата, цвета и техники были не слишком противоречивы. Их объединяло чувство единства. Теперь же там господствовал хаос. Форматы, техники, краски – всё как попало.

Штайнер ещё раз подошёл к стене, снял большую картину и заменил её двумя меньшими. Потом повернулся к Ною и сказал:

— Вот так.

Ной не возражал, но галерист видел его скепсис.

— Я знаю, знаю. Но я не куратор, я продавец. Я выставляю не Ноя Баха, а его картины. Причём в широком ассортименте. Всех расцветок, размеров, техник и цен. Я старый заяц и знаю, что лучше продать пять подешевле, чем одну дорогую. Так их увидят больше людей.

Ной указал на две-три картины маленького формата:

— Почём уйдут эти? Приблизительно? – решился он спросить.

— Акварели под тысячу, акриловые под две, а в масле под три.

Он посмотрел на Ноя с состраданием и потом улыбнулся:

— Я знаю, это всегда тяжёлые разговоры с вами, художниками, прагматические. Но так уж оно есть: ваше искусство делает вас художниками, а не наоборот. Поэтому я хочу первым делом донести ваши труды до людей. А для этого они должны быть доступными. Как ты думаешь, сколько стоили первые картины Цумтрога?

Ной это знал: около трёхсот. Штайнер это однажды упоминал. Это было восемнадцать лет тому назад. Цумтрог был для Штайнера наглядной историей успеха. Сегодня его причисляли к самым преуспевающим художникам страны, и он стоял на самом верху списка художников галереи Штайнера, хотя уже давно там больше не выставляется.

— Согласен, – снова сказал Ной, как будто Штайнер просил его согласия на такую ценовую политику.

Теперь наступил момент, чтобы перейти к вопросу комиссионных. Но Штайнер опередил Ноя:

— Цумтрог тоже начинал с процента сорок на шестьдесят. И тоже не был от этого в восторге, но он понимал, что неизвестный художник означает для галереи больше расходов. Гораздо больше работы со средствами массовой информации, больше расходов на рекламу, на сетевое продвижение. Когда станешь успешным, ты будешь уже самоходным. Тогда я с удовольствием перейду на формулу пятьдесят на пятьдесят.