Книга Барон Аминин и смерть в маскараде, страница 44 – Василий Загорский

Главная заслуга в обустройстве семейного гнездышка принадлежала не самому Михаилу Ивановичу, человеку простому, хотя и добрейшей души, но жене его, Идалии Григорьевне – женщине, во всех отношениях искушенной. Следует сказать, что статуэтки стояли даже в будуаре ее, но статуэтки эти были куда мрачнее, и уже не языческих богов изображали, а прямых чертей с рогами, когтями и хвостами. Тем, кому посчастливилось увидеть эти устрашающие фигуры, разъяснялось, что черти сии в самом деле некогда были злыми духами, однако давным уже давно индийский царевич Будда Шакьямуни обратил их на путь благочестия и сделал защитниками буддийской веры. Очень может быть, что именно так оно и было, – не будучи знакомым с индийскими царевичами, утверждать на сей счет что-то определенное трудно. И тем не менее в женской половине дома не было почему-то ни одной православной иконы – вероятно, их с успехом замещали бывшие черти.

В оценке внешности Идалии Григорьевны единства в обществе не наблюдалось. Одни считали ее интересной, другие, напротив, дурнушкой, третьи затруднялись определиться в ту или иную сторону. Но все почти признавали за ней особенное очарование, способное увлекать мужчин не менее, чем явная красота. Свойство такое, верно, не слишком-то радовало мужа ее, Михаила Ивановича Полетику, но не слишком и огорчало: большую часть времени проводил он в казармах Кавалергардского полка, находя некоторое утешение в военной службе.

Разумеется, в ожидании мужа Полетика, дама яркая и энергическая, не скучала без дела и вела разнообразную светскую жизнь. Она ездила на балы, наносила визиты и, в свою очередь, устраивала у себя утренние приемы, возродив таким образом угасшую моду времен Екатерины Великой.

На приемах этих обычно появлялось несколько светских кавалеров, своего рода чичисбеев^[14], правда без непременных двусмысленных обязанностей последних. Полетика принимала их в постели, одетая в один только пеньюар, с томным видом положив поверх одеяла соблазнительную оголенную ручку, к которой кавалеры подходили приложиться и которую затем пожирали страстными взглядами. Гости сообщали ей последние новости, за что были награждаемы поощрительными улыбками, а временами, возможно, и чем-то большим. Впрочем, Полетика способна была и на некоторое постоянство: по слухам, в непременных любовниках у нее значился флигель-адъютант императорской свиты Петр Петрович Ланской, все еще ходивший в холостяках, хотя подбирался уже к сорока годам.

Сейчас в доме Полетики было почти пусто, если не считать самой хозяйки и жены Пушкина, Натальи Гончаровой. Обе дамы сидели в гостиной на небольшом уютном диване рука к руке. Жена Пушкина трепетала, Полетика смотрела на нее с сочувствием.

— Ну где же он? – наконец воскликнула Наталья Николаевна. – Почему не идет? Точно ли он обещал прийти, правильно ли понял время?

— Думаю, его задержали в полку, – отвечала Полетика спокойно. – Он явится, не беспокойся.

— А если нет? – Гончарова глядела на нее со страхом. – Если его не пустила Катрин? Ах, зачем только я сделала все тайно, надо было поделиться с ней. Все же мы сестры, она поняла бы меня…

— Если бы ты сказала Катрин, что хочешь отвадить от вашего дома ее мужа, ты нанесла бы ей смертельную обиду, – холодно проговорила Идалия Григорьевна. – Сама подумай, д’Антес пренебрегает ей ради тебя, а ты, в свою очередь, хочешь пренебречь д’Антесом. Это вдвойне обидно для бедной Екатерины Николаевны. Нет, мы все сделали правильно. Нынче же ты встретишься с ним и скажешь все, что хочешь.