Книга Парень не промах, страница 97 – Юрий Гаврюченков

Дело было деликатное. И хотя Виткевич купил в период нэпа не квартиру в центре, чтобы не уплотнили (люди старой закалки помнили об этом крепко), а домик на Кладбищенской дороге между Комаровской и Хабаровской улицами, окраина была населённой.

Как историческая местность Старая Деревня всегда была старой и с годами не молодела. Архитектурный поворот начнётся там через полвека. Полностью район обновится только в следующем тысячелетии, но так далеко в 1930-х не заглядывали даже советские фантасты. Виткевич остановил на ней выбор, потому что земля была уж больно благостная. Прямо напротив калитки, за дорогой, в храмовом парке крепко упёрлась в землю каменная ступа буддистского дацана. По правую руку покойно стояло маленькое Старо-Деревенской кладбище. По левую, в двух шагах, был спуск к Большой Невке, за которой радовали глаз кущи Елагина острова и белая колоннада дворца. Бронислав Адамович сам хотел бы жить на островах, но места ему среди особняков не было – их занимали ответственные лица, обличённые властью и наделённые комфортом.

Спасаясь от мобилизации, с молодости вцепившись в бронь на капсюльном заводе, Виткевич благополучно пережил мировую и гражданскую войны, а с началом нэпа прыгнул в открытые ворота наживы и не прогадал. Так же решительно он свернул частную предпринимательскую деятельность, когда почуял угар нэпа. Дом у него уже был. Он перевёл накопления в драгметаллы и устроился бухгалтером на абразивный завод «Ильич».

Сытая жизнь при советской власти его вполне устраивала. Бронислав Адамович ходил с супругой в консерваторию и театр, гулял по островам и слушал граммофон, пластинок к которому стоял целый шкаф.

Одного не желал Виткевич – показываться на Пороховых, где люди знали его бедным, а рабочий посёлок напоминал о голоде и разрухе.

Он не был готов к тому, что Пороховые заявятся к нему сами.

* * *

Ехали как в маленькое путешествие. На Финляндском вокзале Лабуткин с Зелёным, докатив от дома на 30-м трамвае, встретили Хейфеца и, дождавшись 38-го номера, забрались в вагон. Было часов одиннадцать. Лабуткин пошёл на дело сразу после смены. Хейфец прогуливал, а потому был хмур и неприветлив. Только Зелёный оставался свеж и доволен – он взял больничный за небольшую мзду, выспался, хорошо позавтракал и лучился здоровьем.

На второе дело взяли чемоданы во все имеющиеся руки. Зелёный даже сказал, что чемоданчик с инструментами Хейфецу лучше будет положить в большой чемодан, лишь бы вынести с хаты награбленное. И сколь Исаак Давидович ни держался за свой уникальный набор инструментов, всё же согласился положить в тару, которую можно бросить, – столь был охоч до денег.

Ехали, ехали. Снег валил хлопьями. Трамвай громыхал и качался, словно в коробке с ватой.

— Выходим на следующей, – забегал взглядом по залепленному стеклу Зелёный, когда оказались между ленинградских пригородных домиков.

Сошли на заметённой остановке на углу Волковского проезда и Волкова переулка. Перед ними торчала короткая, сужающаяся к верху крепость.

— Это что за башня? – Хейфец никогда тут не бывал.

— Это буддистская пагода, – просветил Зелёный.

— Какая падога?

— Храм. Здесь татаро-монголы богу молятся.

— Да ну тебя к бесу с твоими порожняками. Пагода, погода… – пробурчал старый слесарь. – Правь давай на фатеру.