Книга Нигилист-невидимка, страница 82 – Юрий Гаврюченков

— Развлекает графиню застольными беседами. Он пропагандист, а не бунтарь. На словах весь из себя дерзновенный, романтичный и не робкого десятка, прямо как этот… – стрюцкий щёлкнул пальцами. – Татарин из Трускавца.

— Тартарен из Тараскона, – брезгливо поправил Анненский, который в Париже видел писателя на склоне лет и не совсем во здравии, но тем трогательнее остались воспоминания об их краткой беседе. – Что ты понимаешь в литературе, скотина?

Стрюцкий скорчил ехидную мину. Жандарм понял, что попал в умело расставленную шутом ловушку.

— Одно слово, поляк, – добавил стрюцкий скабрезным тоном. – Они оченно нравядца женщинам.

«La vieille folle^[19]», – Анненский был представлен графине Морозовой в высшем свете, когда был молод, и даже допущен к ручке, но впоследствии Полли увлеклась народничеством и нигилистическими воззрениями и отреклась не только от христианской морали и православия, но вместе с тем и от разума.

— Вот твои тридцать рублей, – за эту голову Анненский от щедрот казённых отлистал три красненьких ассигнации.

— Даже не серебром, – растянул губы стрюцкий.

— Ты превзошёл своего соотечественника, – отметил Анненский, доставая из бумажника четвертинку листка. – Даже апостолу не удалось продать любимого друга дважды. Пиши расписку.

Ежов достал из жилетного кармана огрызки карандаша простого и химического, приклеенных задами друг к другу столярным клеем, помусолил во рту и залихватски вывел иудину грамоту чернилами, будто в его распоряжении оказалось всамделишнее перо.

— Готово, – и придвинул квитанцию ротмистру, который допивал вино, наблюдая, как он строчит. – Ещё забыл сказать по поводу Галкина. Прачка видела подозрительного субчика, который там крутился.

Рослый, нос пятачком, на физии слева гниющий рубец.

— Написал о нём в газету? – спросил жандарм.

— Приберёг до лучших времён. Это мой эксклюзив, – блеснул знанием местечкового английского стрюцкий, прежде чем убраться с глаз долой.

«Le pisse-copier!^[20]» – думал Анненский, ступая по мосту. За ним, словно тень, следовал верный Платон. Кочубей старался не мешать, видя, что господин глубоко погрузился в размышления после встречи с осведомителем.

Так оно и было. Стрюцкий напомнил об Альфонсе Доде. «Тартареном из Тараскона» Александр Павлович зачитывался в детстве и по сей день нежно любил. На ум сами пришли строки: «У каждой семьи свой любимый романс, и в городе это хорошо известно. Известно, например, что любимый романс аптекаря Безюке: «Сияй, о звездочка моя…» Оружейника Костекальда: «Придешь ли ты в тот край лачуг убогих?» Податного инспектора: «Ах, будь я невидимкой, меня б не увидать!»

Почему-то стало грустно. Жандарм скрипнул зубами.

— Раскольник ещё проявит себя, – неожиданно сказал он вслух.

Воглев и Юсси дымили возле крыльца, когда Савинков возвратился с Большой Озёрной. Затоптали окурки и прошли в гостиную. Немедленно появилась графиня. Села и предложила усаживаться остальным. В диковинку было видеть за столом с ней крестьянина, но сейчас маски были сброшены, и напротив друг друга располагались не хозяйка и работник, а соратники по борьбе, настроенные решительно, как изготовившееся к битве войско.

— Борис Викторович, – доверительным тоном начала графиня.