Книга Нигилист-невидимка, страница 78 – Юрий Гаврюченков

За обедом Аполлинария Львовна держалась грустнее обычного, но, поддав наливочки, развеялась.

— Ах, Людвиг… Он так хотел гулять по тихой Блюменштрассе, смотреть на попугайчиков, которых держит швейцарский денди Ив Клоке, – печально вздохнула она, не обращаясь конкретно ни к кому, но Ежов состроил понимающую мину. – И вот – вместо Женевы перед ним Петропавловская крепость и сибирская каторга, а вместо денди и попугайчиков – быки и петухи. Плешнеру столь редко улыбалась Фортуна…

Савинкову эти имена ни о чём не говорили, зато Воглев насупился.

— Когда я была молода, красива и богата… – Аполлинария Львовна, напрашиваясь на комплимент, обратилась к наиболее галантному мужчине за столом: – Борис Викторович, вы же слышали о моём покойном супруге?

— Признаюсь, его почтенная персона была незаслуженно обойдена вниманием в наших беседах, – Савинков промокнул губы салфеткой и поднял рюмку. – Как бы то ни было, я предлагаю за него выпить.

Так и сделали, не чокаясь. На щеках графини выступил румянец. Грудь её часто вздымалась.

— Как вы догадываетесь, супругом моим был Высоцкий.

— Тот самый?! – из деликатности воскликнул молодой юрист.

— А вы, шутник! – медленно проговорила графиня грудным голосом и погрозила пальцем. – Конечно же, нет. Сам чайный король Калонимус пребывает в скрепном кругу своей религии, своих близких и своих привязанностей. Это его младший брат предложил мне руку и сердце, а взамен получил положение в обществе. Аркадий Янкелевич даже покрестился ради венчания. Семья его не отвергла, но жили мы с тех пор как бы наособицу, чего я тогда не замечала. Графиня Полли была молода и хотела осчастливить весь мир.

«Какой мезальянс», – удручился Савинков.

— Аркадий был мужчиной представительным. За ним стояла вся чайная империя Высоцких, а я вывела его в свет. Это была сила. Какой прекрасной парой мы были! Венчание в Казанском соборе. Свадьба на вилле Борджиа! И Европа, эта волшебная Европа! – графиня закатила глаза, воспарила в воспоминания и застыла там на миг, а потом уста её украсила лёгкая ностальгическая улыбка. – Я привезла его в Венскую оперу на «Нюрнбергских мейстерзингеров». Он потом и говорит мне – вы не поверите, господа, – мол, у них в Одессе так состязаются биндюжники с гитарами, кто кого переорёт и хлестче споёт. Сейчас это звучит курьёзно, но тогда Аркадий дезавуировал себя до неприличия. Представляете себе юную графиню Полли? Я была в ужасе. Как после этого не кинуться под сень спасительных идей социализма? Благо, носителей их было много в Швейцарии, куда мы сразу отбыли из Вены. Оттуда знакомства привели в «Народную волю» у нас в Петербурге.

— Как же вы блистали на собраниях своим несравненным умом и очарованием, – льстиво молвил Ежов.

— Там, где собираются борцы за народное счастье, речь всегда идёт о деньгах. Я не считала их, даже когда Высоцкий безвременно почил. Как раз в то время, возможно, в утешение, мне доверили на попечение… – графиня кашлянула, – тем самым обличив высоким доверием. Но вся чаеторговля осталась в руках пайщиков, которые сразу позабыли дорогу в мой дом. Родственники мужа тоже отвернулись, ведь Бог не дал нам детей. Что мне оставалось? – горестно вздохнула Морозова-Высоцкая. – Постепенно я расточила всё, кроме дачи. Это только у пуритан саваны шьют с карманами, а православный человек спустит весь капитал на благое дело и сидит потом, отдувается. Мне доводилось ездить с визитами к бывшим нашим управляющим, просить вспомоществования, занимать под заклад. Когда я всё заложила и продала, давать перестали, а средства необходимы. Оказалось, деньги приятно пахнут, только когда они есть. Ну, вы понимаете…