Онлайн книга «Нигилист-невидимка»
|
— Если вы против, то я за! – прорычал он. – Довольно яйца высиживать… Действовать надо? Действовать буду! – он обратился к графине. – Я готов принять… процедуру. Что ж! Я годен, я готов. Его бессвязные речи ввергли в недоумение Савинкова и Аду, однако Аполлинария Львовна побледнела. — К чему такая спешка? Воглев заново собрался с мыслями. — Всё. Хватит ждать. Довольно ко всему прочему мы времени потеряли. Скоро некому будет… и без этих справимся, – он встал из-за стола. – Как-то так. Решайтесь сами. Я – вниз! Он с громом сдвинул стул и, грузно ступая, вышел. — Excusez-moi[7], графиня, – не стесняясь Ады, которая не владела французским языком, в чём Савинков был уверен, спросил он, ибо экстремальный момент был тому извинителен. – Que dit-il?[8] — Apr s[9], – быстро ответила Аполлинария Львовна. Она бросила короткий испуганный взгляд на дверь, через которую вышел Воглев. — Дикий мужчина! – вздохнула Ада Зальцберг. 14. В комнате 101 Роман Родионович Раскольников сидел привязанный к стулу в комнате 101 и кривлялся как бес. Перед столом с пыточным инструментом расположился Порфирий Петрович, а ротмистр Анненский стоял вплотную к преступнику и, наклонившись к нему, зловеще расспрашивал: — Значит, ты и есть тот топорник, который убивает учителей, приказчиков, купцов и старушек-процентщиц по всему Петербургу? — Истинный Бог, я и есть! — Скольких же ты своими руками порешил? — Четырнадцать. — Хорошо ли ты помнишь эти случаи? — Помню-помню! — Тогда перечисли места, где ты совершал свои подвиги. — Что, опять лыко да мочало, начинай всё сначала? Вы звери, господа! Я же во всём признался. Что вы меня по сотому кругу пытаете? — Не увиливай, а давай перечисляй. Ты ещё места и обстоятельства вспомнишь. Ты ведь хорошо помнишь, да? — Дай закурить, – попросил Раскольников. Жандарм достал из кармана золотой портсигар, вытащил из него египетскую папироску, сунул в пасть маньяку, чиркнул спичкой, подпалил. Раскольников быстро и коротко затянулся несколько раз подряд, табак затлел. Затянулся как следует, успокоился. «Чего он выжидает?» – подумал жандарм и нетерпеливо даванул на подследственного: — Ну! Раскольников посмотрел на него мутным взором, перекинул папироску из одного угла рта в другой, процедил: — Говорю как на духу. Купца Гавронского в квартире его на Миллионной улице я порешил из-за денег… — А Осипа Цетлина? – быстро спросил жандарм, когда про бойню на Миллионной было обсказано. — Осипа Цетлина я порешил ударом в голову. — Как бил? — Махом. — Где это происходило, опиши обстоятельства и место. Радиан почмокал затухающим табаком, устало выпустил дым. — На Моховой… Александр Павлович слушал, а потом неожиданно спросил: — Цетлина, да? — Его. — А приказчик его где, говоришь, был? — Приказчик вышел. — Ларису Груздеву на Большой Якиманке тоже ты? — Тоже я. — Как помнишь? — Лариску-то чего не помнить? — На Якиманке? — А то! Анненский вырвал у него изо рта папиросу и ткнул под глаз зажжённым концом ея. — Ааа, гады, суки, немцы, переодетые садисты! За что? За что?! Анненский бил и приговаривал: — За ложь, за время, у нас оттянутое. За всё! Якиманская слобода в Москве, тупая ты скотина. И Ларису Груздеву ты не знаешь, я её только что выдумал. Осипа Цетлина ты тоже не убивал. Он живой! Давай, колись, падла мерзкая, кого ты грохнул? |