Книга Нигилист-невидимка, страница 41 – Юрий Гаврюченков

— Судя по рассказу хронопланиста, имел место социализм английской закваски.

— Через восемьсот тысяч лет… Крепка была королевская власть!

— Продолжайте, Ропшин, не обращайте внимания, – ввернула Ада. – Такая придирчивость у Антона от сидячего образа жизни. Подвижные люди менее косные.

Она делала всё, чтобы ужалить Воглева.

— Так вот, про верхних, – от этих слов Воглев насторожился. – Эти люди, которых встретил английский попаданец, были во всём как дети. Они не отличались умом, у них не было сострадания к ближнему, они даже не ведали, откуда берётся их вегетарианская еда на столе и одежда.

— Прямо как наши либералы, – Воглев хмыкнул.

Савинков счёл необходимым прояснить:

— Они называли себя «элои».

— Что? Элои? От Элохим? – встрепенулась Зальцберг.

— Просто элои.

— Евреи?

— Нет, элои – это англичане. И были морлоки.

— Евреи?!

— Морлоки тоже англичане, только другой породы, – терпеливо пояснил Савинков. – Это были британские рабочие, которые жили под землёй. Там у них имелись цеха и машины. Нижние производили для верхних вещи, по ночам собирали плоды и подкидывали во дворцы, стоящие по всему Лондону.

— А верхние что делали? – заинтересовался Воглев.

— Верхние наслаждались бытием. Купались в неге и роскоши.

— И вы называете это социализмом? – воскликнула Ада.

— Типичная аристократия, – добавил Воглев.

Графиня Морозова-Высоцкая многозначительно улыбнулась, поставила на скатерть согнутую в локте ручку и оперлась подбородком на тыльную сторону кисти в позе благостного предвкушения.

— Такова была выродившаяся британская аристократия, изнеженная, глупая, слабая, – продолжил Савинков. – Уэллс утверждает, что лишь от грубости нашего века, управляемого физической силою, происходят мужественность и женственность, необходимые для укрепления семейных уз. У лондонских элоев и семьи-то, в распространённом понимании, не было, сплошной промискуитет. В Лондоне того года от Рождества Христова не оказалось ни религии, ни верховной власти, ни аппарата принуждения. Всем управляла добрая воля. Своего рода утопический Эдем.

— Бред! – сказал Воглев.

— Зачем тогда на них работали… нижние? – удивилась Ада.

— Согласно инстинктивной привычке. Она сформировалась за прошедшее время. Уэллс объясняет это на примере пролетариата Уэст-Энда, который и в наши дни не видит солнца, всю жизнь проводя в фабрично-заводских катакомбах. Сложившийся порядок привёл к полнейшему разделению англичан на верхних и нижних. Обе породы существовали бок о бок, не смешиваясь и не задумываясь о причинах и следствиях, будто зверьки. Положение устраивало всех.

— Не верю! – воскликнула Ада.

— Вековая стабильность приводит к слабости, утверждает Герберт Уэллс, – пожал плечами революционер. – Морлоки в подземельях дожили до того, что боялись света дня. По ночам они поднимались на поверхность, как вороватые слуги прокрадывались во дворцы, мыли посуду, оставляли еду а, уходя, прихватывали с собой немного сонных элоев.

— Зачем? – удивилась Ада.

— Лондонский пролетариат удовлетворял свои вкусы плотью аристократии. Нижние ели верхних.

— Так! – Воглев смачно опустил кулак возле тарелки, которая подпрыгнула и трагически звякнула.

— Не верю! – горячо повторила Ада. – Ни во что не поверю. Что ж это за люди-то такие?