Книга Вне закона, страница 84 – Всеволод Крестовский

— С давних ли это пор, Платон Васильевич? – язвительно и злобно спросила Людмила.

— С той самой минуты, как стал сознавать себя свободным человеком, – проговорил он, взявшись за шапку. – До свидания, Ольга Романовна!

И запросто, дружески пожав руку матушки, он с сухим, иронически-вежливым поклоном издали обратился к дочке:

— Честь имею кланяться, сударыня.

И затем удалился совершенно просто, спокойно и с подобающим достоинством.

«Свободен!.. Свободен!» – радостно повторял себе Вельтищев, шибко мчась домой по петербургским улицам. Полуосвещенные каменные громады, вывески, яркие окна, встречные извозчики и пешеходы – все это казалось ему таким праздничным, таким нарядным, светлым и веселым; каждый газовый фонарь, казалось, приветливо мигал ему навстречу, как будто все это тоже разделяло его собственную радость и безмолвно говорило ему, приветствуя, то же самое заветное слово «свободен!».

Людмила уже несколько времени назад стала замечать в отношениях к ней ее матери некоторую перемену. В чем именно состояла эта перемена, она и сама не могла бы определить себе с ясной и положительной точностью, но только смутно чувствовалось ей, что тут – «что-то не то», так, словно бы в каком механизме ослабел какой-либо, по-видимому, ничтожный винтик или попортилась какая-то маленькая скрытая пружинка. Ей, например, казалось странным, что мать стала бывать у нее гораздо реже, а потом и вовсе прекратила свои посещения; не менее странным было и то, что прежде, говоря беспрестанно о деньгах и добиваясь, как и откуда достались Людмиле ее капиталы, она вдруг прекратила всякие расспросы и толки на эту тему, равно и всякий разговор о Вельтищеве не встречал в ней никакой поддержки; одним словом, и деньги, и Вельтищев, и сама Людмила, и ее планы и намерения – все это как будто разом и вдруг перестало интересовать Ольгу Романовну. Так, по крайней мере, казалось Людмиле. Сначала она было не обращала на это ровно никакого внимания, но с прекращением посещений матери такой поворот в ее поведении все более и более стал рисоваться в глазах Людмилы в виде несколько странного и малопонятного вопроса: «Что бы все это могло значить?» Людмила недоумевала, но все-таки продолжала придавать этому вопросу весьма ничтожное значение. «Верно, дуется за мою скрытность, ну и пусть ее!» – успокоительно думала она, когда вопрос о перемене в матери приходил ей в голову.

Вельтищев тоже давно уж у нее не был, да и вопрос о бракоразводном деле, после визита фон Шнитцли, замолк и словно бы канул для нее в Лету. Такое неопределенное положение стало наконец надоедать Людмиле и даже несколько тревожить ее. Она ждала каждый день каких-нибудь новостей по интересному для нее делу, но дни проходили за днями, а новостей все нет как нет, и Вельтищев не является без зову, да и мамаша давненько что-то не жалует. Людмилу взяло сомнительное раздумье… Она написала Платону письмо, прося его заехать к ней в назначенный час, но этот час прошел, и оказалось, что она прождала весь день напрасно. Привыкши в последнее время встречать в своем друге хоть и подневольную, но полную покорность и исполнительность, она не могла не сознаться себе, что нынешняя манкировка с его стороны является чем-то необыкновенным. «Уж не болен ли? – подумала Людмила. – Но в таком случае он должен был уведомить, написать или прислать кого, а не заставлять меня ждать понапрасну!»