Книга Вне закона, страница 172 – Всеволод Крестовский

— И я тебя тоже, друг мой.

— Но ты мучишь меня!.. Это невыносимо!

— Вольно же тебе мучиться. Бог весть из-за чего!

— Как!.. Так, по-твоему, я должен глядеть на все спокойно?

— Думаю, что не иначе.

— И ходить украшенным рогами?

— Пока еще ты их не носишь, – двусмысленно усмехнулась Людмила.

— «Пока»!.. Хорошо утешение!.. Но будущее…

— А будущее, мой друг, как говорится, в руце Божией. Впрочем, я смею надеяться, что ты рогов никогда на себе не заметишь; но положись на мой такт и будь уверен, что я не скомпрометирую себя серьезно в глазах общества: это вовсе не в моих расчетах.

— Но скажи мне, Бога ради, что тебя влечет к этому человеку? – скорбно, но уже несколько спокойнее спросил Вельтищев.

— Ровно ничего серьезного! – добродушно объявила Людмила. – А так себе, интересная игра… Ведь я – кокетка по природе; да, наконец, мне скучно здесь, в этой противной деревне! Я жить хочу! Поймите вы, – жить, жить хочу!..

— Жить! – с горечью повторил Вельтищев, покачав головою. – Я понимал бы это, если б ты была женщина с пылкими страстями; но ведь ты лед! Тебе этого вовсе не нужно! В тебе ведь нет даже потребности такой? Так из-за чего же ты делаешь это?!

— Из любопытства! – подернув плечом, усмехнулась Людмила.

Вельтищев отвернулся к окну, чтобы скрыть набежавшую едкую слезу от этой ничем не уязвимой, каменной женщины. Теперь ему живо вспомнилась та грубая, но меткая характеристика, сделанная Ольгой Романовной, когда она сравнила дочь свою с блудливой кошкой, которая хоть и сыта по горло, а все-таки не пройдет мимо горшка со сливками без того, чтобы не лизнуть из него, хотя кошке вовсе и не нужно этого, но уж так, из одной лишь прирожденной потребности к блудливости. «Да, это грубо, цинично, но верно!» – с болью в душе подумал Вельтищев о своей супруге.

Она действительно была неуязвима. Делал ли он ей бурную сцену – вся буря оставалась безраздельно на его стороне и, словно о гранитный утес, разбивалась всем своим напором о невозмутимо равнодушное спокойствие Людмилы. Начинал ли он дуться и по целым дням не говорил с нею ни слова – она словно бы и не замечала этого, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит в его душе. Принимался ли он грозить ей – она слегка смеялась над угрозой. Выставлял ли на вид свои мужние права – Людмила парировала их теми условиями, какие были ею предписаны, а им приняты еще до брака. Словом сказать, Вельтищев чувствовал полное свое нравственное бессилие перед этой женщиной. Он любил ее тело и ненавидел ее душу. Но порой, когда смирялось в нем это чувство, когда стихала его ревность и он становился кроток, Людмила тоже делалась и мягкой, и приветливой и на ласку отвечала взаимной лаской. Она не позволяла ему только мешаться в личную область ее своенравной свободы и в этом случае больно царапала его самолюбие своими кошачьими когтями, но чуть лишь становился он кроток и покорен – бархатная кошачья лапка была готова ласково погладить его.

— Господи! Ведь можно же быть счастливым! – с оттенком подавленной грусти, из души вздохнул однажды Вельтищев в минуту подобного затишья.

— Можно, мой милый! – подтвердила ему Людмила. – Для этого надо только немножко поменьше ревности и немножко побольше веры в жену свою.

Но сей Фома неверующий только грустно усмехнулся на ее громкую фразу.