Книга Вне закона, страница 167 – Всеволод Крестовский

И обличительные документы тотчас же были сожжены в камине, а Платон Вельтищев, после долгого времени, в первый раз вздохнул легко и свободно.

И в самом деле, это был лучший свадебный подарок, какой только могла ему сделать Людмила.

Радостей и утех медового месяца у этой четы не было: они были уже изведаны ранее. Но взамен их явилось на первых порах успокоение. Вельтищев уже тем был счастлив, что хоть спать-то мог теперь спокойно, без вечно грызущей и ноющей мысли, которая ежеминутно заставляла его чувствовать над собою дамоклов меч.

Людмила достигла всего, чего хотела: у нее было теперь известное имя, солидное положение в обществе, громадное и притом свое собственное состояние, а вдобавок ко всему этому – этот человек, который, по-настоящему должен бы быть ее заклятым врагом, находился, покоряясь своей слабости, у ее ног и считал себя счастливым, когда она дарила ему редкие минуты своей женской благосклонности. В этом последнем отношении, с выходом замуж, она сделалась еще скупее, чем в те дни, когда была его любовницей. И это была мастерски рассчитанная скупость, потому что, зная избалованную и пресыщенную натуру своего мужа и зная его исключительную страсть, которую сама же ему внушала, она слишком хорошо поняла, что для того, чтобы удержать его при себе и чтобы постоянно быть желаемой, нужно быть скупою на свои редкие ласки, – и она не ошиблась в расчете.

«Пока я молода и хороша собою – он мой! – думала себе Людмила. – А там, как подойдет старость, как минет свежесть и красота, – там уже поулягутся страсти, и на место их явится прочная привычка».

На первые полгода своего супружества они удалились в родовое поместье Вельтищева, где он рассчитывал зажить жизнью, исполненною мирного затишья и спокойствия. И действительно, в сельском уединении он, так сказать, опочил от всех трудов своих и в это-то самое время окончательно прекратил баюкающую переписку с Ириной.

Молодая чета нарочно уехала в деревню, чтобы избежать на первое время тех толков, какие неизбежно должна была поднять в кругу Вельтищева его неожиданная свадьба. К зиме, когда Платон Васильевич предполагал вернуться снова в Петербург с Людмилой, эти толки, по его мнению, должны будут уже улечься, отодвинуться на самый дальний план, так что он свободно и спокойно введет молодую супругу в свой избранный круг, где она, конечно, сумеет занять подобающее ей место.

* * *

Но душевное спокойствие Вельтищева длилось весьма не долго.

Ближайшим соседом его по имению оказался губернский предводитель дворянства, человек хотя с нетитулованной фамилией, но старого известного дворянского рода, носивший вдобавок звание камергера и проведший всю жизнь то при дворе, то за границей. Г-н Вязьминов был в полном смысле барин из породы тургеневских Павлов Кирсановых – джентльмен по наружности, изящный в своих привычках и преисполненный большого самомнения. Крестьянская реформа и вследствие ее (а еще более вследствие жизни) несколько расстроенное состояние поневоле привели его в сельскую глушь, под удобным предлогом – «послужить всесильно земскому делу». Но так как «дела» у него, благодаря опытному и ловкому секретарю, оказывалось менее чем немного, а деревенская скука одолевала все более, то он и стал довольно часто навещать по соседству Платона Васильевича, в котором находил «человека порядочного и, можно сказать, почти нашего круга». Но, в сущности, влекла его сюда вовсе не «порядочность» Вельтищева, а красота и привлекательность Людмилы, в которую пожилой и скучающий холостяк немножко влюбился.