Книга Вне закона, страница 149 – Всеволод Крестовский

Вельтищев с неудовольствием вгляделся пристально в пискунью и вдруг отступил в немалом изумлении.

— Ольга Романовна!.. Да вы ли это?! – воскликнул он, рассмеявшись. – И скажите на милость, что это вдруг за охота пришла вам мистифицировать меня таким глупым образом?

— Я вовсе не мистифицирую вас, Платон Васильевич, вовсе не мистифицирую! Напрасно так думаете! – с печально-торжествующим видом возразила нежная маменька Людмилы. – К прискорбию, все это сущая правда… и хотя она дочь моя, но я не могу скрыть от вас подобной ее наглости!

— Да расскажите, Бога ради, толком! – нахмурился Платон. – Я ровно ничего не понимаю! Она писала мне сегодня, что чувствует себя не совсем-то здоровой и потому просит не приезжать к ней вечером.

— Ага! Так вот оно что! – злорадно подхватила экс-балерина. – Не приезжать вечером… нездорова, а сама небось тем часом в маскарад да интрижки заводить с халахонами? Ну-с, Платон Васильевич, и вы все еще не верите, что она украшает вас оленьими рогами?!

— Я вас прошу прежде всего рассказать мне толком, в чем дело? – настойчиво и серьезно повторил Вельтищев свою просьбу.

— Да что рассказывать?.. Гнусность, самая позорная, неблагодарная гнусность, и только… Вы знаете, я очень люблю маскарады, – начала Ольга Романовна, которая действительно весьма любила их по старой памяти и ездила на них, чуть лишь представлялась ей малейшая к тому возможность; она каждый раз ехала с приятною надеждой, что авось-либо ей удастся пленить какого-нибудь «красавчика», но каждый раз надежда эта оставалась тщетною, а Ольга Романовна тем не менее все-таки ездила, потому что маскарадный шум и оживление живо, хотя и несколько грустно, напоминали ей посреди скучной и будничной жизни настоящего кипучую жизнь ее золотого прошлого. С этим самым чувством попала экс-балерина и на сегодняшний маскарад, который никак не хотела пропустить, ибо он был одним из не совсем-то заурядных маскарадов Петербурга.

— Так вот, приезжаю я это сюда, – со злорадно-самодовольною сластью продолжала она свой рассказ Вельтищеву, – и между прочим, походивши да посидевши, заглянула в уборную. Глядь, ан перед зеркалом стоит какая-то дама, расфуфыренная, разодетая в черный бархат, в черное атласное домино, и, снявши маску, оправляет что-то свою прическу. Я мимоходом-то и даже совершенно случайно заглянула в рожу, смотрю – а это моя Людмилка проклятая стоит и оправляется! Меня так и взорвало! Так и хотела ей, подлой, вцепиться в волосы, потому – вы знаете – мы с ней в ссоре, в жестокой ссоре, с того самого раза, как она вас у меня застала после нашего обеда у Бореля-то. Так мы с нею с тех пор больше и не видимся: ни она ко мне, ни я к ней ни ногой! Но, однако же, я себя сдержала, потому, думаю себе, из этого, кроме скандала на публике, ничего хорошего не выйдет. Тяжко мне это было, признаюсь вам, очень даже тяжко, но все же я себя пересилила, перемоглась и наблюдаю за нею, делая вид, как будто вовсе даже и не знаю ее, и она тоже не узнала меня под маской-то. Я было думала, что она с вами сюда приехала, но только гляжу – а она тщательно эдак закутала голову в капюшон, чтобы никому невозможно было узнать ее, и выходит в залу и через сколько-то времени вдруг подходит к какому-то молодому человеку, очень интересному блондину. «Э! – думаю себе. – Вот оно что! Интрижка!.. Погоди ж ты, матушка!» И, приблизившись к ним сторонкой, будто совсем случайно, стала осторожно эдак прислушиваться к разговору, ну и услышала кое-что!.. Нда-с, Платон Васильевич, услышала!