Книга Вне закона, страница 136 – Всеволод Крестовский

— Я признался уже во всем! – открыто и честно ответил Коробов. – Я не скрывал, что печать и распространение – мое дело. Но имен от меня не требуйте: я их не знаю, да если бы и знал, то даже под пыткой не назову их! Я один виноват, одного меня и казните!

— Вам знакома эта бумага? – неожиданно спросил его следователь, глядя в лицо ему пристально испытующим взором и показывая опись.

— В первый раз вижу! – вглядевшись в документ, категорически отрицательно ответил Коробов.

— Вам ее супруга ваша никогда не показывала?

— Никогда.

— И не говорила ни разу?

— Никогда не говорила.

— Господин свидетель! – обратился вдруг следователь к Вельтищеву. – Вы знаете господина Коробова?

— Очень мало… даже почти вовсе не знаю! – смешавшись, пробормотал Платон Васильевич.

— Но вы так хорошо знакомы с его супругой, что это последнее знакомство заставляет предполагать, что вы достаточно хорошо знаете и мужа?

— Одно из другого не следует, – скривил Платон кислой улыбкой свои губы.

— Господин Коробов! Вы знаете господина Вельтищева?

— Этого мерзавца?! – с дикой злобой сверкнул арестант глазами, ткнув по направлению его в воздухе указательным пальцем, и поднялся со своего места. – Да, я достаточно… я слишком достаточно… слишком хорошо его знаю! – заговорил он прерывающимся от волнения голосом, с трудом переводя спершееся дыхание. – Этот негодяй, как гадина, вполз ко мне в дом… развратил мою жену… отнял ее у меня… отнял все мое счастье, всю радость… всю жизнь мою изломал… Да, я слишком хорошо его знаю!.. Слушайте! – обратился он непосредственно к следователю, упершись, от внутренней слабости, в край стола обеими руками. – Слушайте!.. Теперь я буду давать вам мое истинное, настоящее мое показание…

Чиновник насторожил уши и быстрым взором окинул всех присутствующих. Вельтищев стоял весь бледный, с печатью того томления на лице, которое выражает ноющую борьбу сомнений, ожидание чего-то рокового и надежду, что авось-либо все пронесется мимо и благополучно… По временам он старался подавить в себе невольную дрожь лихорадочного волнения. Людмила Коробова тоже силилась не выдавать своих внутренних ощущений и, нервно сжав губы, сидела почти неподвижно, с глазами, глубоко потупленными в землю. Она как будто приготовилась теперь стойко выслушать свой приговор, свое осуждение из уст Валерьяна. Зато Ирина, несмотря на свое безмолвие, вся горела оживлением и жадным интересом. Ее взор впивался то в Людмилу, то в Коробова, то в Платона и на лице каждого силился прочесть сокровенную мысль и чувство. Для этой женщины приподнималась теперь завеса таких тайников души ее кузена, которые он всячески старался скрывать от нее до последней минуты. Теперь должно было разоблачиться многое, чего она доселе и не подозревала в ослеплении своей любви, считая только себя единственной любимой им женщиной, и вдруг – перед ее глазами нежданно раскрывается целая драма… «Значит, он меня обманывал доселе, – шепчет ей смутное чувство. – А она хороша… ох как хороша, подлая!.. Он ее любит: она моложе меня, свежее, лучше…» И в сердце Ирины закипает горечь жгучей ревности и вопиет самолюбие, оскорбленное уже самым присутствием здесь, рядом с ней, этой женщины, этой счастливой соперницы, которая и моложе, и красивее ее и которой принадлежит сердце того, кому она, Ирина, пожертвовала всем, не остановившись даже перед страшным преступлением. Она женским инстинктом угадывала, что то, чему она будет сейчас свидетельницей, то, что предстоит ей услышать из уст этого арестанта, должно больно и близко касаться ее собственной души и собственного сердца: устоит ли в ее глазах на высоком пьедестале человек, которому она беззаветно отдала эту душу и сердце, или же грозное слово этого арестанта опрокинет его в ту пропасть, из которой человеку трудно уже подняться вновь до сердца оскорбленной женщины. Ирина напряженным ухом и живым, блестящим взором следила теперь за каждым словом, за малейшим движением Валерьяна Коробова.