Книга Король Гарлема, страница 184 – Саша Южный

— Ну что ж, счастливого пути, Бред. – негромко произнес я и поставил ящик на стол. – Это тебе на поминки.

Бутылки негромко звякнули сладостным, но уже недосягаемым для Бреда звоном.

Душа актера, наверное, еще витала где-то здесь и все видела. Я поднял глаза к потолку, где она, по моим понятиям, должна была находиться, и сказал:

— Зря ты так, – а потом сделал прощальный жест. – Прощай, старина.

Я вышел из квартиры.

Кандинский открыл окно машины. Он поймал по радио джаз и, негромко напевая себе под нос, рассматривал двух проституток, торгующихся с клиентом в черном «Мерседесе» на той стороне улицы.

— Поехали, – сказал я, садясь рядом с ним.

Кандинский покосился на меня и, тронув машину, покатил в сторону Риверсайд-драйв.

Я пустым взглядом смотрел на проносящиеся мимо огни и молчал. Самоубийство Бреда придавило мне мозги свинцовой плитой. В сущности, произошло то, что и должно было рано или поздно произойти, и в том не было ничего страшного. Бред – всего лишь слабовольный, сломавшийся тип. Он понял, что эта жизнь не для него и отправился в другое место.

Интересно, чем кончим мы?

Я покосился на Кандинского, думая о том, действительно ли у него еще есть надежда? Наверное, есть, если он, даже напившись в усмерть, садится лицом к окну и ждет – вдруг в нем однажды промелькнет родное лицо. Абсурд, конечно, но в этом абсурде было нечто такое, на что я уже не был способен.

— Джекоб, – сказал я, глядя на поднимающиеся справа и слева фасады домов. – Что ты плутаешь среди этих застенков. Здесь же дышать нечем. Давай на мост.

— На какой? – бросил на меня короткий взгляд Кандинский.

— Трайборо.

Кандинский молча развернул машину.

Через какое-то время, глядя с высоты моста на бирюзовую линию горизонта, неровную от светящихся небоскребов, и чувствуя, что полегчало, я подумал, что еще не все потеряно.

Кандинский тронул машину.

Я оглянулся назад, в темноту, из которой мы поднялись, и мне показалось, что мост – это рубеж, за которым начнется другая жизнь, а эта, нынешняя, сейчас навсегда останется в темноте, за спиной.

— Прощай! – произнес я и повернул лицо вперед.

И в меня неожиданно, полным – на четверть грамма – «белым вздохом» – вползла надежда на то, что едва мы переедем мост, горизонт моей жизни тоже окрасится вот так, как манхеттенский, бирюзовым цветом, и на нем будут сиять огни, а не дыры от пуль.