Книга Король Гарлема, страница 183 – Саша Южный

Когда Кадул закончил, все в баре долго молчали.

— Так вот почему наш скромный герой не признается, – наконец произнес Немаладо. – А не кажется ли тебе, Кадул, что ты слегка перегнул?

Пакистанец в ответ лишь молча пожал плечами.

У меня было такое чувство, что Кадул вовсе не перегнул.

Немаладо глубоко вздохнул и встал.

— Ладно, ребята, по домам. Подумайте как следует над всем этим. Алекс, завтра ко мне.

Я кивнул и направился к выходу. Кандинский пошел за мной следом.

* * *

— Ну и как тебе загадка? – спросил я у Кандинского уже в машине.

— По-моему, у нее нет ответа. Вернее, он есть, но Немаладо не удастся его найти.

— А мы с тобой попробуем. Вдруг повезет. Давай на Бродвей.

— Это около часа езды, – сказал Кандинский.

— Ничего. Зато мы, можем быть, кое-что выясним.

Кандинский пожал плечами и завел мотор.

Ночной Нью-Йорк был именно таким, каким я много раз видел его в кино. Нескончаемый поток фар, летящих навстречу, и море огней, разлившихся до самого горизонта.

— Красиво, – сказал я, кивая в окно.

— Да, – равнодушно произнес Кандинский.

Это зрелище его не трогало. Оно было для него привычным.

— Куда теперь? – спросил Кандинский, когда мы оказались на Бродвее.

— Давай в самый конец, – сказал я.

— Там самое начало.

— Ну, тогда в самое начало. Справа будет бар, незавидный такой. Там притормозишь.

Мы ехали в плотном потоке машин. Огни Бродвея мелькали по обе стороны машины.

— Ночью во все это можно поверить, – неожиданно сказал Кандинский. – Но на самом деле это тоже представление, как в театре. Трехгрошовая ночная пьеса, которую играют при помощи электрических огней. Но стоит им погаснуть, как наступит темнота и придет действительность.

Я вспомнил, как Бред говорил, что спектакль – это короткое забвение и для актера, и для зрителя. Вспышка, которая ослепляет, если это удачная пьеса, стакан виски, который оглушает. Потом огни гаснут, и в темноте проявляются черные угрюмые громады повседневности.

Когда показалось заведение Гарсиа, я попросил Кандинского остановиться и вышел. Бар оказался закрытым. Я сплюнул и вернулся в машину.

— Ну что? – спросил Кандинский.

— Похоже на то, что нам так и не удастся выяснить, кто убил Родригеса, – сказал я. – Давай-ка проедем немного вперед. Тут недалеко один человек живет, может, он что знает.

Кандинский тронул машину.

— Стоп, – сказал я, когда справа замаячил небольшой магазин. – Подожди пару минут.

Мне пришло в голову сделать Бреду прощальный сюрприз, поскольку вряд ли мы с ним еще встретимся. Десять бутылок виски вполне подходили для этой цели.

Продавец, когда я попросил ящик виски, посмотрел на меня с отвращением но, тем не менее, выполнил мою просьбу. Я небрежным жестом бросил купюры на прилавок и, не дожидаясь сдачи, понес виски в машину.

Кандинский покосился на ящик, но промолчал.

— Теперь направо, – сказал я, когда мы проехали квартал, и Кандинский повернул машину. – Теперь между этих двух домов. Все, стоп.

Войдя в дом, я поставил ящик возле двери и позвонил. В ответ не донеслось ни звука. Моя рука легла на дверную ручку, повернула ее, и дверь открылась. С ящиком в руках я вошел в квартиру и ткнул плечом выключатель. Свет вспыхнул и первое, что мне бросилось в глаза, так это ботинки Бреда с рыжими сбитыми носками. Я поднял глаза и увидел его. Он висел, чуть заметно покачиваясь, на черном шнуре, привязанном к крючку убогой люстры. Под самоубийцей не валялось опрокинутого стула. Очевидно, Бред стартовал в лучшую жизнь прямо с края стола.