Книга Зеркала и отражения, страница 71 – Игорь Москвин

Гурский поднял стакан.

— За знакомство, – и выпил налитую жидкость.

Захрустели огурцами. Пристав провёл большим пальцем по усам.

— Вот что, Семён, наш гость прибыл из самого Петербурга и исключительно по твою душу.

Игнатьев стушевался и остался сидеть с полуоткрытым ртом и застывшей на пол пути рукою.

— Семён, – Гурский качнул головой и усмехнулся, – не по твою душу. Это Владислав Осипович шутить изволили. Но твоя помощь и впрямь требуется. Вот наш любезный пристав за годы службы изучил свой стан, а ты, видимо, волости, тебе порученные, исходил пешком не раз и не два – не только всех в лицо знаешь, но и поимённо.

— Что есть, то есть, – то ли от гордости за себя, то ли от проявленного к нему внимания зарделся урядник.

— Так вот ты и поведаешь нам о селе Покровском и его жителях.

Становой всё это время молчал, говорил петербургский гость.

— Всегда готов помочь. – Теперь Семён сидел как гимназист, слушающий учителя: руки на столе, вид – прямо-таки сама заинтересованность.

— Будь любезен отвечать честно, без утайки. Я приехал не в бирюльки играть, а получить правдивые сведения.

— Да нешто я… – начал Игнатьев, но Гурский поднял руку: мол, дай мне досказать, а уж потом…

— Скажи, из волостей, которые тебе поручены, девицы пропадали?

— В каком смысле – «пропадали»? – насторожился урядник.

— Скажем так, убегали с кавалерами?

— Не без этого, но всегда возвращаются – либо с позором, либо похвастать перед родственниками и односельчанами своим положением.

— Понятно. Спрошу иначе: были ли такие, которые уехали, и от них ни весточки не приходило?

Становой с интересом смотрел на гостя – тот ему таких вопросов не задавал.

— Так сразу сказать не могу. Не все выставляют такой позор напоказ.

— Но ты же хорошо знаешь волости. Должны ведь в таком случае какие-то слухи разноситься. Люди ж завистливые, особенно к соседям.

Урядник задумался, затем взглянул на Гурского.

— Скажите, кто у вас вызывает интерес?

— Если б я знал… – вздохнул Роман Сергеевич.

— Девица одна, – и он назвал приметы, общие для всех покойниц, найденных в Тихвине.

Игнатьев сделал скорбное лицо, словно с трудом выуживал из глубин памяти какие-то сведения.

— От двадцати до тридцати лет, говорите? – Урядник почесал лоб. – Н-да… но та с тёмными волосами…

— Прости, что ты сказал?

— Я говорю, из села Покровского бежала девица двадцати одного года, Анастасия Мыскина. По росту она подходит, но вот волосы имеет тёмного цвету, а не светлые, как вы описали. Грамоте и счёту обучена, воспитывалась при барском доме у…

— Ивана Сидоровича Петякина? – выказал осведомлённость Гурский.

— Да, – слегка удивился Игнатьев, но постарался не подать виду, – у Ивана Сидоровича. Его как дочери покинули, так он впал в сплошную меланхолию, вот и взял на воспитание бойкую девочку. Приставил к ней учителей, даже гувернантку нанял, чтобы Анастасию в барышню превратить, и не скрывал, что лишит наследства единокровных детей, а этой оставит всё.

— Отчего такая щедрость?

— Поговаривали, что девочка – внебрачная его дочь. Вот когда грех скрывать уже не пристало, Елизавета понесла, то Иван Сидорович мужа ей сыскал в своём селе.

— Как это? У нас же крепость тридцать лет как отменена.

— Господин Гурский, тут дело не в крепости, а в деньгах. Иван Сидорович за матерью Анастасии хорошее приданое давал, вот Иван Мыскин и согласился. Правда, когда напивался, так ей всё и припоминал. Довёл до самоубийства.