Книга Зеркала и отражения, страница 32 – Игорь Москвин

— Вполне может быть. Вы справедливо упомянули о педантах, а они тяжело сходятся с людьми, и от этого им трудно в жизни найти приятеля или приятельницу, способных разделять их взгляды на жизнь.

— Стало быть, допускаете, что сообщников двое?

— Я уже сказал, что допускаю.

— Непостижимо… – Аполлинарий Андреевич даже сел на стул и провёл ладонью по внезапно вспотевшему лбу. – Ну, один он, это я могу понять, хотя в голове не укладывается, но чтобы двое? Это что ж на свете творится? Последнее десятилетие девятнадцатого века, прогресс шагает с невиданной скоростью. Вот только недавно людей от крепостной зависимости освободили. Ещё недавно, чтобы от Москвы до Петербурга доехать, нужны были две недели, ну, пусть даже одна, а сегодня сел в поезд – и завтра уже в столице. Фотографические аппараты запечатлеют в течение минуты то, на что художник тратил неделю, месяц… Да что я вам рассказываю, вы сами, Яков Яковлевич, видите. А душегубы как ходили по земле, так и ходят. Что же это творится, Яков Яковлевич? Может, что-то недоступное моему пониманию?

— Правильные вы слова говорите. Верно уловили суть нашего времени, господин чиновник по особым поручениям, но забываете о другом. Человек по своей сути так и остаётся тем же дикарём, только вместо бизоньей шкуры накинул на плечи пальто или шубу, а вместо предметов, которые он может обменять на другие, носит бумажник с цветными бумажками, которые ничем не отличаются, кроме условных цифр. А внутри человек так и остался, по большому счёту, алчным, расчётливым и… жестоким. Вы можете возразить, что не все подходят под моё определение. Соглашусь, есть и совестливые люди, и с открытой душой, – но каких вы больше встречали?

Попов молчал.

— Вот то-то же. Большинство так и остаются дикарями. За время службы я столько всякого повидал, что иной раз противно становится. Так что, Аполлинарий Андреевич, воспринимайте жизнь такой, какая она есть. Пока существуют жадность, зависть, обида и иные нелицеприятные стороны жизни, будут существовать люди, подобные нашему кровавому злодею… Ладно уж, Аполлинарий Андреевич, слишком много мы с вами философствуем, а надо бы заняться делом. Здесь написано, что в Тихвине только одна модистка. Слишком странно для столь немалого уездного города, тем более что он по численности второй в губернии – даже в Череповце семь, хотя жителей там чуть меньше.

Чиновник по особым поручениям развёл руками.

— Сколько есть. Вы забываете, что Тихвин – место паломничества, здесь монахов больше, чем самих жителей. – Увидев недоуменный взгляд петербуржца, продолжил: – Введенский женский монастырь, Успенский мужской, соборы, церкви…

— Ну, здесь вы, любезный, переборщили. В городе есть и иные проживающие. А всякая женщина всегда хочет выглядеть лучше соседки. Так что меня удивляет, что только одна модистка у вас есть в наличии.

— Яков Яковлевич, у нас иного выхода нет, кроме как вместо дискуссии посетить сию милую даму.

Модистка на самом деле оказалась милой улыбчивой женщиной слегка за тридцать. Светловолосая, с голубыми глазами, она всего более напоминала куклу, которую подарил чиновник по особым поручениям Попов своей дочери.

— Здравствуйте, господа, – у модистки и голос был мелодичным, словно колокольчик. – Какая нужда привела вас в моё заведение?