Книга Зверь в Ниене, страница 107 – Йёрген Теодорсон

С торца приютился Клаус Хайнц, приглашённый как городской нотариус, из вежливости. По настоянию юстиц-бургомистра – для опоры. Хайнц сидел за чаркой, привычно ссутулившись, будто готовясь записывать. С дальнего торца стола, самого тёмного и самого холодного, пристроился королевский фогт Сёдерблум, заслуживший своим благочинием настолько достойное уважение в Ниене и за его пределами, что его никто не замечал.

Прислуживали губернаторские лакеи, а со стороны Ниена – писари Фредрик и Уве. Все – доверенные лица. О чём будут говорить господа, не выйдет за стены ратуши.

После вчерашнего приёма в замке Ниеншанца, с господами офицерами и прекрасным ужином, свите генерал-губернатора было нехорошо, но сносно. Сам Эрик Карлссон Гюлленштерна выглядел цветущим на фоне судьи и начальника таможни. Это был кряжистый муж сорока трёх лет, пару недель назад отпраздновавший день своего рождения, с рыжей бородой поленом и закрученными вверх усами. Тёмные волнистые локоны спадали на плечи. Длинный прямой нос казался продолжением высокого лба. Брови коромыслом сходились к морщине над переносицей, отчего глаза смотрели недовольно и могли напугать случайного собеседника.

Генерал-губернатор поднял бокал, и все выпили.

— Вино хорошее, как из Аквитании, – с благостной задумчивостью молвил он, прислушиваясь к послевкусию. – Мы пили такое в Ля-Рошели, в двадцать восьмом году.

Он говорил, чтобы скрасить время между первым бокалом и трапезой.

— Когда мы брали Ля-Рошель, кардинал Ришелье приказал нам захватить дамбу, чтобы отрезать крепость от моря и заставить ублюдков затянуть пояса.

Все злорадно заулыбались, будто им предстояло получить за пленённых ублюдков выкуп.

— Его Высокопреосвященство был католик, не так ли? – робко вопросил пастор. – В крепости находились последователи Кальвина!

— Они были гугенотами, – пробасил Гюлленштерна. – Какое нам дело до аквитантских воззрений, если мы нанялись на службу за весомое серебро и получали его в срок?

— Но проливать кровь во славу католиков…

— Через год они сдались и вышли голодными, но живыми, – объявил генерал Гюлленштерна. – От нас больше претерпели во время осады жители города Ля-Рошель, – и он ухмыльнулся. – В особенности винные склады кварталов строителей дамбы, где остановился мой полк.

Все закивали, а пастор перекрестился.

Тут хлопнула дверь. Уве и Фредрик принесли из «Медного эре» кипящий котёл со свиными колбасками и другой котёл с кашей из редкого в этих краях языческого букового пшена со шкварками. Лакеи занялись тарелками.

— Про гусей не забывайте, – вполголоса напомнил Клаус Хайнц, когда Уве оказался рядом.

— Про гусей мы помним! – горячим шёпотом заверил помощник.

Сидящий рядом пастор Фаттабур скорбно покосился на него и сдержал вздох. После неудачного самоубийства окончательно павший духом Уве исповедовался во всех сокрытых грехах. Даже в самом страшном, который побудил бежать из Вестероса.

За такой в ветхозаветные времена Господь повергал города огнём и серою.

Когда пастор узнал о деяниях Тойво, в которых дурачок не догадался сознаться на исповеди, любой намёк на дикарские кощунства повергал священника в дрожь и трепет.

Чем больше Фаттабур узнавал о своей пёстрой пастве, скопившейся на самом дне захолустной провинции, тем крепче делалось убеждение в высшем предназначении – спасении заблудших душ, которые отчаялись в этом.