Книга Круговорот и тени, страница 266 – Джин Родман Вулф

— Помню, Твоё Высокомудрие.

— Хорошо ли? Э-э… отчётливо?

— Во всех подробностях, Твоё Высокомудрие.

— Моё… мм… назидание. Урезанное, э? Да… э-э… сокращённое, в то время как священный огонь… э? Но прежде… мм… гадание. Ты ведь… э-э… внимал ему должным образом, а?

— Надеюсь, да, Твоё Высокомудрие.

— Я… мм… подошёл к амбиону, а? Взял Писание?

— Да.

— Ну, а… мм… засим? Что дальше, патера? Будь добр, пролей свет.

— Ты отыскал тот стих касательно брака…

— Нет! Нет… э-э… ошибаешься. Путаешь. Перед тем?..

— Минутку… – Указательный палец гостя, будто бы сам собой, начал вычерчивать кружки на правой щеке. – А-а, вспомнил! Открыл ты Писание – видимо, наугад, прочёл стих и словно бы отверг его, а затем обратился к стиху о браке.

— Огласил ли я первый стих… э-э… во всеуслышание, патера?

— То есть прочёл ли его вслух? Нет, прочёл ты его про себя, безмолвно, а после открыл книгу в другом месте.

— Составил ли ты… мм… некую гипотезу, в силу каких причин я… мм?

— Всего-навсего самую очевидную, Твоё Высокомудрие, – охваченный необъяснимым леденящим ужасом, ответил гость. – Подумал, что первый стих не подходит для свадьбы.

Ремора встряхнул головой, откидывая со лба пряди жидких волос.

— Нет, к случаю он вполне… мм… подходил, патера. Твоё же собственное выражение, а? Подходил… э-э… весьма и весьма. Как нельзя лучше. Бесспорно, но я… мм… отверг, э? Тем не менее. Ошибка. Э-э… гордыня. Знаю всё лучше богов, э? Казалось бы, в мои… мм… лета следует быть мудрее, – забормотал он и поднялся на ноги. – Не оскорбит ли тебя… э-э… кратковременная отлучка? Я вскоре вернусь, а ты… э-э… надеюсь, одиночество не помешает тебе наслаждаться… мм… приятной погодой?

— Разумеется, Твоё Высокомудрие. Разумеется, я тебя подожду.

— Манифик. Э-э… колоссаль! Надолго я не задержусь.

— Шёлк… Хор-роший! – крикнул ему на прощание Орев.

Провожая Ремору взглядом, он слегка успокоился, руки его замерли на коленях. Прошла минута, другая. Запевший в ветвях облюбованного Оревом дерева крапивник издал пару трелей и, не прекращая пения, полетел прочь.

— Бедный Шёлк! – с искренним состраданием заметил Орев. – Бедняжка, бедняжка! Бедный Шёлк.

Гость Пролокутора, встав со скамьи, принялся мерить крохотный садик шагами – налево, к причалам и морю, направо, к горам и фермам, и снова налево.

— Я – пленник в темнице, – сообщил он Ореву, – а тот рослый человек в чёрном вскоре вернётся с моим смертным приговором, и я, зная об этом, не вижу пути к спасению. Будь добр, передай Крапиве, что я люблю её. Сделаешь? Передашь?

— Птичка – сказать!

— Благодарю тебя.

Вновь сев, он спрятал лицо в ладонях.

— И Жилу я тоже любил. И Копыто, и Шкуру, и Крайта. И Джали, и Взморник. Правда, любить кого-либо из них мне, Орев, вовсе не следовало: они ведь почти так же себялюбивы, как и я, но вот поди ж ты… я их любил и спросил ту, Старшую Сциллу в Круговороте Красного Солнца, как отыскать Взморник вновь.

Орев пронзительно свистнул.

— Старшая Сцилла объяснила мне, как разыскать её здешнюю сестру. В этом и заключался наш уговор, но её объяснениями я не воспользовался. Не воспользовался и ни за что не воспользуюсь, пока Крапива жива.

— Шёлк… Хор-роший!

— Да, Шёлка я любил сильней, крепче всех. Старался во всём брать с него пример, и… и погляди, как всё испакостил! В кои-то веки мне дали возможность действительно сделать для него что-либо, и я оплошал. Опозорился самым прискорбным образом.