Книга Круговорот и тени, страница 219 – Джин Родман Вулф

Стоило отцу забрать колечко, Прежний исчез. Исчез вместе с деревом, на котором сидел, и не осталось у нас по правому борту ничего, кроме волн. Попросил я у отца позволения ещё разок поглядеть сквозь колечко, да он не позволил.

— Я показал тебе всё это только затем, чтоб ты понял всю его ценность и не вздумал похоронить вместе со мной в случае моей смерти, – объяснил он. – По нему Соседи, – (так он всегда их зовёт), – признают в тебе друга. Не таишь ли ты против них какого-либо зла?

Я попросту, от чистого сердца ответил: нет, не таю.

— Ну а какое право они имеют шастать по нашему круговороту, где заблагорассудится? – спросил он.

— А я – какое? – ответил я. – Нет, если кому помешать захочется, пускай попробует…

Ответом моим он остался доволен и сказал: умру, дескать, колечко возьми себе. Наверное, опасался, как бы Кречет его не убил, однако надеялся, что Кречет после позволит нам забрать его тело.

И вот пришли мы в Новый Вирон. Ну, думаю, сейчас он опять призовёт призраков, помогавших нам в Дорпе, а может, и Прежний народ попросит о помощи. Нет, он просто пошёл по улицам, с людьми говорить. Птица его с ним отправилась, я тоже чаще всего старался держаться рядом, а Малыш со Сверчком остались караулить лодку.

Обычно он рассказывал людям истории, как два человека старались друг друга обжулить. Чаще всего в дураках оставались оба, но иногда проигрывал только тот, кто затеял обмануть товарища первым. А ещё он всякий раз говорил:

— Грабя того, кто помог бы тебе в минуту нужды, грабишь себя самого.

Вот это он повторял снова и снова, и добавлял, что кражи только ведут вора к бедности, и просил людей показать или хоть назвать ему вора, разбогатевшего к старости.

— Некогда, – говорил он, – я знал лучшего из виронских воров. Самоцветами и золотом он сорил так, что удивил бы саму рани Тривиганта, но как-то раз рассказал мне, что каждую ночь проводит на новом месте и даже во сне держит под рукой иглострел. Обогащая других, сам он оставался беднее нищего, уличного попрошайки.

Кроме того, он говорил, что наша жестокость готовит боль нам самим.

— Или вы полагаете, будто жестокости можно творить, не обучая других обходиться жестоко с вами? Вы упиваетесь, кичитесь собственной жестокостью, думая, что жестокость показывает вашу власть над жертвой, но заблуждаетесь. Вы не хозяева даже сами себе.

Жена дядюшки Лытки составляет собрание его речений, и мне пришлось пересказать ей все, какие только запомнил. Когда мы с ним в первый раз, ещё при жизни ингумы, были в Новом Вироне, дядюшка Лытка не пожелал признать его братом, а теперь всем вокруг, направо и налево, хвалится этаким родством.

По-моему, на второе утро в Новом Вироне он рассказал мне, что минувшая ночь для него выдалась беспокойной. Первую-то мы провели в лодке, а на следующий день дядюшка Лытка пригласил всех нас к себе, как до того меня и Шкуру с Вадсиг. На этот раз мне досталась наша прежняя комната, а в той, где ночевала Вадсиг, поместили отца.

— Понимаешь, Копыто, – сказал он, – странных снов мне в жизни снилось великое множество, как, надо думать, и всякому, дожившему до моих лет, но настолько странного я ещё не видел. Проснулся я среди ночи – такое со мной случается часто, поднялся, облегчился, прошёлся по комнате, полюбовался звёздами за окном и лёг снова.