Книга Круговорот и тени, страница 161 – Джин Родман Вулф

— Ну а я, должен тебе сообщить, снова женат.

Тут оба на время умолкли, не зная, о чём ещё говорить.

— Гадаешь, наверное, отчего я к вам не прилетел?

Он покачал головой.

— Мы думали, ты погиб.

— Я-то? Ну нет, не дождётесь!

— Вот и славно, – едва не съёжившись от смущения, пробормотал он.

— Как у тебя там дела идут?

— Более-менее. Трудно пришлось, так ведь и здесь нелегко было. То есть тебе дела вести было нелегко, да и нам с Крапивой, останься мы дома, тоже пришлось бы потрудиться. Нет, там ничем не хуже, просто всё по-другому. Осёл у нас сдох… – Осёкшись, он вдруг рассмеялся. – Сам не знаю, зачем об этом сказал, но сдох ведь! Это и оказалось дном, худшими временами всей нашей жизни. Потом дела пошли на лад, но как же медленно! Годы тяжких трудов… порой буквально есть было нечего…

— Знакомо, а как же, – кивнув, подтвердил Темя.

— У нас говорят: рыба завсегда выручит… «У нас» – то есть на Ящерице. Мы же на Ящерице теперь живём.

— Сроду о такой не слышал. Люди-то только Синий с Зелёным поминают…

— А Ящерица – небольшой островок на Синем. У нас там дом, причём выстроенный собственными руками, бумажная мельница… – Внезапно он улыбнулся. – А у тебя целых три внука растут. На самом деле не три, больше, но остальные не мои. Моих зовут Жила, Копыто и Шкура.

— Постой-ка… Уж не Крапивина ли мелюзга? – догадался Темя, тоже расплывшись в улыбке.

— Именно так. Мы же с ней поженились. Собирались давно, и там, на Синем, старый патера Ремора поженил нас почти сразу, спустя пару дней после прибытия. Помнишь патеру Ремору, отец?

— Ремору? – переспросил Темя, машинально ущипнув себя за мочку уха. – Щука у нас, помнится, был. Патера Щука. А после – Шёлк, который потом кальдом стал.

Он согласно кивнул.

— Хаживали мы, хаживали к нему на жертвоприношения… по-моему, раза три, а то и четыре.

— Больше.

— Вы с матерью, может, и больше, – осушив бокал, возразил Темя. – Ещё винца, сынок?

— Спасибо, не стоит.

Его бокал ещё оставался наполовину полным.

— А я второй закажу, – решил Темя и махнул рукой, подзывая кабатчика. – А знаешь, надо мне было, надо было написать обо всём этом. Жаль, не додумался вовремя.

— А я на Синем написал повесть о Шёлке. Вернее сказать, не я – мы с Крапивой.

— Да ну?!

— Честное слово, отец. Почти тысяча страниц.

— Вот бы взглянуть! Глаза у меня, правда, уже не как в те времена, когда я по тривигантцам палил, однако ж читаю пока без стёклышек. А ты, сынок, не за бумагой ли с перьями в старую нашу лавку шёл?

Он отрицательно покачал головой.

— Просто взглянуть на неё хотел. Постоять малость рядом, вспомнить былое…

Умолкнув, он ненадолго задумался.

— И вот сейчас, точно зная, где она стояла, собираюсь вернуться туда да так и сделать. Другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.

— Что, прямо сейчас? – В это время кабатчик поставил на стол бокал, и Темя расплатился за вино, как прежде. – Если тебе нужно что-то, давай я тебя в новое своё заведение отведу. Бери что захочешь, денег не надо.

— Ни к чему это всё. Спасибо.

— Коробку карандашей, а? Или, скажем, пенал, и писчей бумаги немножко в него вложить?

— Это было бы превосходно. Ты очень добр ко мне, отец, и с детства был ко мне очень добр… и мне до конца дней не отблагодарить тебя по достоинству за все старания выучить меня нашему ремеслу, но нет. Нет. Неудобно мне этак навязываться.