Онлайн книга «Круговорот и тени»
|
А в этих закопчённых крылокаменных стенах, за этими тёмными, зияющими пустотой окнами некогда находилась киновия. Пока весь круговорот спал, майтере приходилось преклонять колени, и вовсе не для молитвы, но с тем, чтобы отмыть, отскрести дочиста вон ту ступеньку, ныне чернющую от золы, точно раскисшая грязь вокруг. А там, в тёмной комнате, за запертой дверью и наглухо зашторенным окном, одевалась, и раздевалась, и штопала ветхое исподнее, и прикрывала девичью кровать старой клеёнчатой скатертью, помня, что самый ничтожный дождик снова наполнит водой брюхо провисшего потолка, майтера Мята… Что ж, больше потолку её комнатки не провиснуть: протекавшая кровля, с которой майтера, выбравшись на крышу, наблюдала за воздушным кораблём тривигантцев, превратилась в сплошную брешь, а широкая тёмная дверь из прочного дуба, которую майтера Роза каждый вечер, ещё до того, как скроется из виду последняя ниточка солнца, запирала на засов, давным-давно сгорела – пущенная ли на дрова, в огне ли пожаров, пронёсшихся по кварталу в начале войны с тривигантцами, разница ныне невелика. Теперь в киновию может войти кто угодно, только кому это нужно? Каменная ограда, отделявшая садик от улицы, практически не пострадала – исчезла только калитка с ржавым висячим замком. Изнутри садик зарос сорной травой пополам с колючим ежевичником, и – да! – почерневший пенёк смоковницы обвивала, карабкаясь кверху, чахлая виноградная лоза. И от беседки кое-что осталось – вполне достаточно, чтоб присесть. Так он и сделал. Сел, откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза, и вскоре юная сибилла, усевшаяся напротив, заиграла ему на флейте, извлечённой из просторного кармана чёрного бумазейного облачения. Солнечная улица вывела его к рынку, а Мантейонная – к Палатину. Вот и Дворец Кальда. Рухнувшая стена восстановлена: известковый раствор не успел потемнеть, новые камни подобраны почти в тон изначальным… — Патера… патера? Оклик негромкий, но хрипловатый, противоестественно гулкий… Слегка удивлённый, он огляделся вокруг, отыскивая взглядом не столько говорящую, сколько авгура, к которому она обратилась. — Патера… патера Шёлк? Отступив назад, он поднял голову и оглядел окна дворца. В одном, на верхнем этаже, маячила тень – голова, плечи. — Мукор, ты? – спросил он, стараясь говорить тише, но так, чтоб его услышали на высоте полусотни, а то и шестидесяти кубитов. — Её здесь нет… её нет здесь, патера. «Всё из-за птицы. Птицу увидела, вот и принимает меня за Шёлка», – подумал он, но сразу же сообразил, что Орева рядом нет, что Орев отослан со Свином. — Прошу тебя… Остального он не расслышал, но о чём его просят, понял и без того. Массивные двери оказались запертыми, и он принялся барабанить в них увесистым бронзовым кольцом: каждый удар – что грохот выстрела из пулевого ружья. В ответ из-за дверей, из недр дворца, не донеслось ни звука. Махнув рукой, он устало опёрся о перила и сошёл с крыльца на мостовую. Тень в окне верхнего этажа исчезла, негромкий, хрипловатый женский, однако ничуть не женственный, голос умолк. Сощурившись, он взглянул на неподвижное солнце. Тень совсем низко. Ещё немного, и рынок закроется, а он говорил, обещал Свину разыскать его в гостинице Горностая до вечера… но ничего, гостиница отсюда всего-то в двух-трёх улицах. |