Книга Круговорот и тени, страница 124 – Джин Родман Вулф

— По-моему, тогда-то я и услышал эту песню впервые, – сказал он вслух. – И, разумеется, знать не знал, что эта новая песня так много будет для меня значить со временем…

— Ты в Хузгадо пойдёшь, Бивень? – полюбопытствовал Выжлец. – Ну, ежели с кальдом поговорить собираешься.

— Да, именно. Именно, – рассеянно подтвердил он, захлёстнутый новой волной мыслей.

Выжлец откашлялся.

— А я направлюсь в ту самую гостиницу, о которой рассказывал. А раз уж комнату нанимать буду, там же могу и поесть – кормят у них замечательно. И вас со Свином могу угостить, если со мной пойдёте. Нет, вправду, идём! Хоть будешь знать, где она: мало ли, не найдёшь другого ночлега…

Однако решение он уже принял и отрицательно покачал головой.

— Весьма любезно с твоей стороны, но я знаю, где её искать. А сейчас, для начала, хочу заглянуть в Квартал Солнечной Улицы, где сам жил когда-то, а не в Хузгадо. Если Вирон не изменился ещё сильней, чем мне думается, разговора с кальдом придётся дожидаться большую часть дня, а придя после полудня, я, скорее всего, проторчу там до ночи и к кальду не попаду вовсе. Стало быть, с Хузгадо подожду до утра. А ты, Свин, что собираешься делать?

— С тобой пойду, браток. Ты ж не против, если Свин по пути насчёт гляделок народ поспрошает?

— Разумеется, нет. Значит, в Квартал Солнечной Улицы?

— Да куда б ты ни пошёл.

— Птичка – идти, – объявил Орев. – Идти Шёлк.

Зданий вокруг становилось всё больше, причём некоторые даже не пустовали, и вскоре дома плотно обступили улицу с обеих сторон. Выжлец то и дело указывал на те, что принадлежали его друзьям и знакомцам, вспоминал забавные случаи, происходившие с кем-то из них, описывал чьи-то чудачества.

— А вон мантейон этого квартала. Куда мы ходили, пока жили здесь.

— Ты ж вроде по мантейонам не ходишь, – негромко возразил Свин.

— Ну, иногда-то бывает. Порой мы и сейчас ходим на службы с матушкой Пижмы, только она, известное дело, втихомолку жалеет, что редко. А в те времена, когда её мать с отцом приезжали в гости, ходили всякий раз. По-моему, я рассказывал, что обратно в Тупик мы уехали, после того как отец её умер и оставил нам лавку. А вообще… – Тут Выжлец слегка замялся. – Сдаётся мне, сейчас он заброшен. Народу здесь осталось – всего ничего. Если так, дверь, наверное, заперта… но если нет, вы не против на минутку заглянуть внутрь?

— А чо б нет? – с удовольствием откликнулся Свин. – Заглянуть-то Свин может? Не может. Однако со всем удовольствием поглядел бы. Ты, браток, что скажешь?

— Если мы не задержимся там надолго…

— О, он не из больших. Совсем не из больших. Мантейон как мантейон, самый обыкновенный, но мне почему-то подумалось: может, вам любопытно будет.

— Р-резать – нет, – пробормотал Орев.

Свин склонил голову набок.

— О чём эт Горев наш, а?

— Что он говорит? Он говорит: «Резать – нет», повторяет обычную присказку настоящего Орева, принадлежавшего патере Шёлку. Возможно, он и впрямь настоящий, тот самый?

— Р-резать – нет! – куда громче, отчётливее повторил Орев.

— А не знаешь ли ты, отчего он так говорит? – заинтересовался Выжлец.

— Он знает, что там, в мантейонах, приносят в жертву богам всевозможную живность, и опасается, как бы не угодить под жертвенный нож самому. Понимай мы, что говорят другие звери и птицы, вне всяких сомнений, услышали бы то же самое и от них.