Книга Круговорот и тени, страница 119 – Джин Родман Вулф

Всё это напомнило мне о белоглавом – о белоголовом сипе с подрезанными, чтобы не улетел, крыльями. Во время боя с Шёлком на крыше особняка Крови он попытался взлететь, но рухнул вниз и разбился насмерть… Стоя в округлом проёме, я неосознанно засучил рукав, обнажая шрамы, оставленные на плече Шёлка его клювом, но… Не стоило бы и говорить, что никаких шрамов на плече не оказалось: ведь с белоглавым сражался Шёлк, а не я, и вовсе не я, а Шёлк покончил с Кровью, когда Кровь отрубил руку собственной матери, сколь бы отчётливо, ярко ни представлялись мне обе эти сцены.

Как ни страшно было, стоя в округлом проёме, глядеть на джунгли далеко-далеко внизу, спуск с отвесного склона оказался куда как хуже, поскольку продолжался намного, намного дольше. Поначалу я решил выбраться наружу через сам проём, но тут же увидел, что серая каменная стена башни чересчур гладка для спуска. Будь я мальчишкой, или, к примеру, Шёлком, однажды обмолвившимся, что в детстве он умел лазать не хуже обезьяны, возможно, и справился бы… но и разбиться насмерть мог бы вполне. Спустившись по лестницам к основанию башни и рассудив, что добрался до подножия внешней стены, я принялся разбирать кладку при помощи длинного остроконечного инструмента, подобранного в одной из мастерских. Кладка не поддавалась, однако спустя некоторое время я закрыл глаза, прислонился к стене, думая, что должен, непременно должен каким-то образом с нею справиться… и почувствовал, как камень размягчается под нажимом.

Карабкаться вниз по растрескавшемуся, изобиловавшему выступами склону обрыва оказалось не так уж трудно. Проделав немалый – по собственному разумению – путь, я рискнул бросить взгляд под ноги.

Рискнул и тут же пожалел о сделанной глупости. Отсюда, с обрыва, колышущаяся зелёная равнина (а на самом деле – верхушки деревьев гораздо выше покинутой башни) казалась столь же далёкой, как и из округлого лючного проёма в стене, а головокружительная пустота, отделявшая меня от неё, внушала подлинный ужас. Зажмурившись, я что было сил вцепился в каменный выступ, за который держался, и строго-настрого запретил себе глядеть вниз, когда снова открою глаза.

Минуту-другую мне это как-то удавалось, однако зелёная равнина завораживала, притягивала к себе взгляд. Не могу утверждать, что снова оцепенел, поскольку так и не сдвинулся с места, но ужас сковал меня по рукам и ногам много сильнее прежнего.

Но вот над равниной возникло тёмное, быстро растущее пятнышко. Поначалу я принял его за дым – дым костра, разведённого кем-то далеко внизу, под волнами пышной листвы, из сырого хвороста, как нередко приходилось поступать в скитаниях по тамошним джунглям нам, и уставился на него невидящим взглядом (точно так же приговорённый к казни, глядя в сторону расстрельной команды, видит перед собою лишь дула пулевых ружей). Клубясь, кружа над деревьями, тёмные пятнышки устремились ко мне. На миг-другой мне подумалось, будто с дымом уносится в небо весь этот отсыревший, прогнивший круговорот, подожжённый кем-то от края до края, но тут я понял, что вижу, и полез наверх, надеясь укрыться в башне.

Полез, но далеко уйти, прежде чем они поравнялись со мной, не успел. Какое-то время тому назад я описывал, как ингуми, бившиеся на моей стороне в войне против ханьцев, обложили нас со всех сторон, когда мы с Вечерней бежали из Гаона вниз по Нади. Там дела наши обстояли из рук вон плохо, тем более что настигли нас в темноте… но сейчас, при ярком свете дня, озарявшем всю эту картину, тысячи ингуми казались гораздо страшнее. В большинстве они оставались всего лишь животными наподобие чешуйчатых, точно ящерицы, нетопырей с длинными клыками, с ужасающими, искажёнными яростью мордами. Однако нашлись среди них и те, чьим родителям довелось вкусить человеческой крови, нагие, исхудавшие, сверкающие глазами, с подобными нашим лицами, болтающиеся позади ножки не больше детских, крылья – не что иное, как уплощённые, страшно растянутые в ширину руки… Эти заговорили со мной и между собою, кто с жестокой насмешкой, кто с показным, притворным добросердечием куда хуже любой жестокости – не сомневаюсь, слова их будут преследовать меня в сновидениях всю жизнь, вплоть до спасительной смерти. Я лез, лез наверх, а их крылья хлестали меня в лицо, клыки, при помощи коих они сосут кровь, вонзались в шею и в плечи, в спину и в ноги, и в скором времени ладони и ступни сделались скользкими от крови, хотя я, когда удавалось освободить руку либо ногу, отбивался, отбрыкивался как мог. Долго ли продолжался подъём, сказать не могу – несомненно, для меня он тянулся целую вечность, и хотя временами я вынужден был, нащупав новую опору, подтягиваться на руках, порой удавалось одолевать крутые осыпи ползком, не на шутку рискуя соскользнуть вместе с осыпью вниз, однако довольно быстро продвигаясь вперёд.