Книга Император драконов. Найти и спасти истинную, страница 48 – Надежда Фатеева

Его свет становится гуще и ярче, как сусальное золото, которое наконец легло без морщины. На долю удара сердце города встаёт в нашу считалку и даже полуденный залп подстраивается, чтобы не спугнуть наш ритм.

— Красиво, — повторяет Ордо и впервые оно звучит так, словно это слово ему причиняет боль. — Вы сделали это… правильно.

— Сделали это — вместе, — отвечает Лиза. — С городом. Не вместо него.

По периметру щёлкают фиксаторы — тонкие металлические язычки времени, как в часах, где колесики соприкасаются друг с другом. Ветер приносит запах железа и озона, обычно так пахнет, когда Пепельный клинок касается кромки листа золота.

Я ощущаю Пепельный Клинок плечевой костью, ещё до того, как касаюсь тубуса: летопись насечки «часиков» совпала с кругом.

Место «надсечки», которое мы искали с Лизой находится здесь. Нужно действовать сейчас, но не чтобы разрезать, а чтобы прихватить стежком там, где шов просит рук Элизы.

Золотой круг, сжавшись, звенит как живая струна и тут же по стенам крепости покатились сухие щелчки. Это фиксаторы времени встали на зубец, и сам круг «просит» надсечку. Я встречаюсь взглядом с Лизой — она кивает «да». В ответ в ладони теплеет рукоять тубуса с клинком. Ветер замирает на один счёт, будто мир задержал дыхание перед решающим рывком.

Глава 19. Артур.

Фиксаторы времени щёлкнули по кругу — сухо, как зубцы часов, становящихся на место. Лиза смотрит на меня и кивает «да». Мне этого достаточно. Тубус в ладони тёплый, как предмет, который давно ждал руки.

«Пепельный Клинок» выходит без шороха — не сталь оголяется, а инструмент вспоминает свою работу.

Он матовый, в нем нет лишнего лихорадочного блеска. Насечка «часиками» уходит внутрь, не наружу — летопись швов, по которой читаешь, где ткань времени брала на себя больше, чем могла выдержать, где она просит руки. Вес клинка идеальный, центр — там, где палец ложится сам.

— Я выбираю сама, — говорит Лиза. Ровно, на счёт. — Я выбираю сама.

Каждый её выдох прихватывает нить, как маленький прихват ниткой, чтобы лист золота лёг без морщины.

Я встаю так, чтобы плечом закрывать дующий с силой ветер, а взглядом цеплять временной круг. Левая ладонь ложится на рукоять клинка. Правая рука точно на шрам‑крыло и это даёт тепло там, где город мёрз.

— Раз. Два. Три. Вдох, — шепчу ей. — Раз. Два. Три. Выдох.

Шов Времени зовёт. В круге есть «петля», где шов идёт вразнос, там насечка «часиков» на клинке совпадает с рисунком льющимся по воздуху. Нужно не разрезать, а всего лишь надсечь, примерно как портной делает точную метку на ткани перед стежком.

Клинок едва касается света, тонкой кромки, где он держится за разорванный край. Короткий укол. Ровно столько, чтобы поддеть и дать нити лечь правильно.

Золотой круг на миг словно «вздыхает» под иглой, и тут же затихает отзываясь уже не болью, а облегчением. Лист света тянется гладко, внизу вода чуть приподнимается первыми брызгами. Печать Воды проверяет нас на твёрдость нашего решения.

Лиза касается пальцами перил, скользит тонкими пальцами. Вода ложится гладью, брызги теряют остроту, слышится тихое «ш‑ш», когда волна смыкается правильно.

Порыв с севера рвёт её слог — Печать Ветра злится, что у нас своё дыхание. Я отворачиваюсь корпусом, даю ей поддержку и ритм. На третий круг ветер подстраивается, под сердцебиение. Слова становятся цельными, без разрывов.