Книга Император драконов. Найти и спасти истинную, страница 46 – Надежда Фатеева

— Если человек не любит, если его рука не дрожит, он может и толкнуть, — отвечаю. — Это тоже преступление, если назвать его «регламентом высшего порядка».

Он усмехается, одновременно поворачивает запястье, еле заметное движение, он не сжимает, просто поднимает руку выше, давая тем самым нити немного свободы. В воздухе меняется тон, как если бы кто‑то перекинул струну на соседний колышек.

И память вспыхивает обжигающим огнём, она не моя, не его, она вспыхивает кадром, как отпечаток с негативной плёнки. Она сейчас доступна всем в городе.

Набережная. Сумеречный, сиреневый вечер, с полосой огней по воде. Девочка тянется к перилам, чтобы «посмотреть поближе». Мальчик держит её за руку — крепко, но опоздав на долю секунды. Толпа сзади, не злая, просто тяжёлая, делает один общий шаг вперёд. Поручень хрустит, как сухая высохшая кора дерева. Кто‑то кричит, но крик поздний. Камера захлёбывается серым дождём и гаснет.

— Это вы называете «правилом одного вдоха на двоих», — тихо говорит Ордо. — Я называю это «ошибкой архитектуры». Мой порядок, регламент — это властная рука, п еще есть камера и она знает обо всём, предупредит вовремя и заранее укажет на ошибки.

— О да, ваш регламент — это рука, которая иногда душит, хватая за горло,— отзываюсь. — Потому что ей удобно называть этот захват «уверенностью и порядком».

Я чувствую, как Лиза напрягается, но молчит. Это не пустота. Это тишина, из которой рождаются её новые слова. Она не смотрит ни на меня, ни на него — смотри на золотую нить, как реставратор смотрит на треснувший лак на старинной вещице. Она знает где «надсечь», где «подложить», где просто «подышать, чтобы клей накрепко схватился».

— Элиза, — зовёт её Ордо мягко, как звали бы ребёнка от окна дома. — Посмотри ещё.

Сцена меняется. Угол снимающей «камеры памяти» ниже — на уровне детских глаз. Крупно — рука мальчика, белая и тонкая. Ногти обломаны. Внутренняя сторона ладони — глубокий порез. Запекшаяся капля крови. Девочка ещё не падает. Они оба остаются на ногах, но в этом «остались» — поражение. Если бы рука была там на долю секунду раньше. И голос взрослого — где‑то вдалеке, как будто он говорит сквозь вату: «Не бегаем, осторожно, дети».

Лизины пальцы, сложенные на груди, шевелятся, но не размыкаются. Браслет на запястье — янтарь, мой, тёплый. Ветер пробует сорвать слог у самой её ключицы. Она дышит — ровно, на счёт, как я её учил.

— Я не спорю, что ваша душевная боль – это обнаженная правда, — говорит она тихо, но золото ловит её тембр первым. — Я спорю с тем, что вы ею подменяете наш голос.

— Ваш голос прекрасен, — кивает Ордо. — Но и опасен. Прекрасные вещи опасны, если ими не умеют пользоваться. Игла из чувств может лихо штопать и тут же снова больно колоть. Вы хотите колоть?

Лиза поднимает взгляд. Я знаю этот светd в её глазах, в них не вызов, не бравада. В её глазах осознанная ясность.

— Любовь — это не гвоздь, — произносит она. — А чувства не молоток. Да иногда чувства это — игла, а ответственность — нитка. Шов времени держит только, когда игла входит и выходит, не оставаясь внутри. И когда нитка идёт не только «для двоих», а для всех, кто в этот момент рядом.

Вода под стеной дёргает край, как если бы кто‑то на дне сказал «да» и потянул ткань времени на себя, проверяя её прочность. Ветер отступает на шаг, собираясь слушать. Нить между нашими ладонями чуть теплеет.