Книга Император драконов. Найти и спасти истинную, страница 41 – Надежда Фатеева

— Час, — сказал я себе. — Ровно час.

Лиза кивнула — медленно, как будто скрепила невидимую нитку, — и произнесла вслух, глядя мне прямо в лицо: «Час тишины. Только час». Лампа над дверью загорелась мягким синим, воздух стал гуще, а щеколда в третий раз щёлкнула — так, что услышал её только я.

Глава 16. Лиза.

Комната тишины, как чистый лист без полей. Она белая, без углов, будто стены скруглили ластиком.

Лампа под потолком светит тёплым стеклом, но этот свет не греет. Воздух ровный, как вода в стакане, на столике пустая карточка наблюдения с маленькими клеточками.

Плед шершавит кожу запястий. Браслет дышит чужим холодом — ровно, учтиво, как вежливый совет «спокойно».

Первые минуты чувствую себя хорошо, даже начинаю думать, что будто отпустило. Голова проясняется, сердце перестаёт биться, в горле больше не саднит. Сглатываю вязкий ком.

«Вот так бы всегда», — думает часть меня, которая любит порядок, но тишина быстро становится липкой. Слова не рождаются, они как будто не имеют права родиться. Тело слушается не меня — делает маленькие аккуратные жесты, как в учебнике. «Сядьте удобно. Вдох на счёт. Не думайте о плохом». Я понимаю: это не передышка. Это стеклянный купол, который «Порядок» раскрыл надо мной.

— Не надо, — шепчу, и голос шуршит, как наждачная бумага. — Не надо так.

Браслет в ответ чуть усиливает прохладу — «Я вам помогаю».

Я напрягаюсь, где‑то за дверью слышны шаги. отмеряют бегущие секунды. Время вязнет.

«Держи», — всплывает в голове — звоном, как тонкий ноготок по эмали. Голубая шкатулка под стеклом, её серебряный цок.

Я ставлю одну ладонь на грудь — выше, под ключицей, там, где теплеет полузнак. Другую — на браслет. Закрываю глаза.

— Раз. Два. Три. Вдох, — тихо. — Раз. Два. Три. Выдох.

Сначала не попадаю. Внутри пусто, как в вестибюле, где всё «спокойно», но дышать нечем. Я держу ритм, как держала клинок за батист, — без нажима, точно. Ладонь у груди — якорь, ладонь на запястье — узел.

— Удержи, — шепчу себе. — Удержи меня.

Под пальцами, у ключицы, поднимается тепло, но не от лампы, а из меня. Словно кто‑то подтянул лист золота, и он лёг ровно. Браслет под ладонью глохнет, отвечает точечно. Перестаёт «подсказывать», замолкает и слушает мой пульс. Янтарь возвращается — тонкой полоской, бьется под кожей.

— Вот так, — выдыхаю. Воздух снова становится настоящим.

Открываю глаза. Столик простой, на нём — пустая карточка наблюдения в клеточку и короткий карандаш, такой, какими оставляют «заметки». Я беру карточку, переворачиваю.

Белая поверхность гладкая. Пальцы сами рисуют узор, который я носила в памяти с той секунды, когда «Пепельный Клинок» сменил ноту на крошечные риски‑ «часики», заворачивающиеся внутрь, не наружу. Не орнамент — шов. В углу ставлю счёт дыхания: три маленькие точки, тире, три точки. Наш ритм.

— Найдёшь, — поднимаю глаза, будто говорю небу, на самом деле — Артуру.

Кладу карточку под лампу, чуть выдвигаю, будто случайно оставила. Рядом ставлю стакан так, чтобы его круглый отпечаток лёг поверх узора — ещё один слой «случайности».

Холод в браслете возвращается — очень деликатно. Как касание чужой вежливой прохладной руки.

Я прикрываю запястье пледом, как мы прикрываем лист в реставрационной от сквозняка, и снова собираю дыхание. На вдохе слышу тихое «щелк», но это не замок, понимаю, что где‑то за зеркалом есть скрытый сенсор, теперь он пристально «смотрит».