Книга Смеющаяся Река, страница 92 – Людмила Семенова

На миг Гленн вспомнил, что много лет назад на Питер обрушился аномальный мороз, унесший много жизней. Другой Лес будто остался с тех времен, так и не оправившись от снежного анабиоза, как горький мемориал людских страхов, упадка и колдовской гордыни.

И с каждым шагом ему действительно становилось холоднее, а моросящий дождь превращался в хлопья снега. В звенящей тишине порой раздавались птичьи трели, треск ветвей и даже обрывки человеческой речи. Но мгновенно затихали, не оставив даже эха.

Однако Гленн упрямо шел дальше на чистом адреналине. Вместе с холодом его сковывало безразличие к собственному комфорту, в котором единственной яркой точкой оставался загадочный «источник энергии». Деревья становились все гуще, их ветви переплетались над головой и лес погружался в зимний сумрак. Наконец Гленн продрался сквозь чащу и оказался на поляне, где возвышалось древнее искореженное дерево. Налет на нем искрился подобно серебряной пыли, как и мерзлая земля вокруг.

А к дереву был привязан бездыханный человек. Путы, сплетенные из той же серой изморози, охватывали руки и ноги мертвеца, голова была прижата к стволу и на лице застыла маска ужаса. Волосы превратились в сосульки, морозные паутинки затянули его пустые глазницы и раскрытый рот, кожа высохла и истончилась, словно из него вместе с душой вытянули и все органические соки.

Но еще больше Гленна ужаснула развороченная грудная клетка, из которой извлекли внутренности и забили пустоту снегом. Сердце, заточенное в глыбу льда, покоилось на деревянном алтаре, который охраняли две змеи с серебряной чешуей. А прямо из алтаря росла небольшая ель с насыщенно-зеленым хвойным нарядом — похоже, единственное живое дерево во всем этом пространстве. На ее коротких, но пышных ветвях красовались шишки алого и золотистого окраса.

У Гленна всплыли в памяти жуткие кельтские сказки о том, как в древности язычники украшали ель внутренностями людей и животных, окропляли ее иглы жертвенной кровью. Правда, там в роли мучениц чаще фигурировали невинные девы, а убитый при жизни явно был мужчиной, судя по ширине плеч, размерам кистей и босых ступней. Но распознать что-либо еще не представлялось возможным. Кто мог так изуродовать человека и обречь на столь мучительную смерть⁈

В детстве и юности Гленн не верил, что люди могут быть так жестоки, а повзрослев, уже мог поверить во все. Но и тогда не ожидал увидеть столь мерзкий обычай собственными глазами. Если бы Ключевские рассказали заранее, какие дела творятся на Смеющейся Реке, — вероятно, он бы мог отказаться от их предложения, несмотря на всю щедрость. А куда теперь отступать, да еще с сестрой⁈

Но затем произошло нечто, заставившее отвлечься от безобразного алтаря. Тишину нарушила музыка — настоящая, живая мелодия гитарных струн и еще какого-то инструмента. В ней ощущалась теплота жизни, такая странная и неуместная здесь, но в то же время обнадеживающая. Она напоминала, что жизнь и смерть всегда бродят рядом, но порой даже из Другого Леса еще можно отыскать выход.

Гленн, уже плохо соображая, пошел на этот звук, словно надеялся, что за поворотом ждет пробуждение — где угодно, да хоть в постылой избе, которую он делил с Шиханом, только не в этом заснеженном аду! Лишь бы кто-то убедил его, что это лишь кошмар, навеянный аурой Солнцестояния, а может, и чьими-то злыми чарами.