Книга Смеющаяся Река, страница 125 – Людмила Семенова

На миг смущение пробило ее, зрелую домовую хозяйку, примерную супругу, мать двоих детей (Сату думала так с первого появления Тарьи в их семье). Но именно оно было изюминкой и средоточием таинства, каким для всех демониц являлось время гона. Другие надеялись стать матерями, но мужья Сату и Линды не могли зачать с тех пор, как вырвались из плена в междумирье. Поэтому обе пары в это время наслаждались исключительно эмоциями и игрой, переливающейся множеством красок, но никогда не переступающей границ. А между заветными днями старались о ней не говорить — не потому, что стыдились, а потому, что слишком хорошо помнили, что она им заменяла.

— Ки́итос, — промолвила Сату, вызывающе улыбнувшись лешему, затем принялась расплетать пышные косы, вынула из ушей серьги и даже сняла амулет. Теперь, сбросив весь домашний лоск, с растрепавшейся огненно-рыжей шевелюрой, с лихорадочным блеском в глазах, с голыми плечами и полураскрытой грудью в легких крапинках, она выглядела настоящей демоницей, одной из владычиц потустороннего мира, сотканных из страсти и несущих ее в человеческие сердца.

— Ну что же, теперь устраивайтесь, — предложила Линда. Коди-Хенрикки уселся на одну из широких деревянных лавок, а Юхани прилег на соседнюю, укрывшись простыней до пояса. Сату принялась разминать его плечи и спину, в то время как Линда поставила дымящийся котелок на пол и села рядом с домовым. Он расставил ноги, и лешачиха, обмакнув губку в снадобье, осторожно приложила ее к ране.

По избе сразу разнесся едкий запах обожженной плоти, Коди-Хенрикки стиснул челюсти, но стон все же вырвался из них, а прикушенная губа закровоточила. Аура источника жизни очищала рану от мертвых клеток и остатков серебра, но мужчине казалось, будто она заодно сдирает кожу пластами и выворачивает мышцы. Он вцепился руками в скамью и едва не врезался в стену затылком, когда лешачиха снова прижгла рану. От боли мужа у Сату перехватило дыхание, она зажмурилась и сжала плечи Юхани — здесь, в лесном укрытии на перекрестке миров, было допустимо показать свою слабость.

— Терпи, Хейкки, терпи, — тихо промолвила Линда. — Еще несколько лет такого исцеления — и ты, вероятно, сможешь ходить без трости. Разве тебе неохота у детей на свадьбе сплясать, вспомнить наши прежние гулянки?

Домовой с усилием кивнул и даже смог улыбнуться. Пот градом катился по его лицу, шее и груди, жилы на теле вздулись. Свет гнилушек растекался на теле зеленовато-серыми бликами, и даже в такой момент демон был прекрасен. Рана и маска боли подчеркивали его мужественность, взволнованную не только страданием, но и близостью красивой женщины, которая касалась его там, где давным-давно не касался никто, кроме супруги. Но эта женщина была Хозяйкой леса и могла по своему усмотрению трогать каждого, кто переступал черту ее владений, — как исцелить и обогреть, так и заморозить. Влиять на ее решения мог лишь Хозяин, но он сейчас безмятежно млел под руками домовихи и отдавал все остальное жене на откуп.

Сама Линда не чувствовала боли, но ей приходилось делиться с домовым своей энергией, и порой ее тело на глазах истончалось, будто было сплетено из сухих веток и сучьев. Наконец она отодвинула губку и прикоснулась пальцами к внутренней стороне бедра мужчины, затем погладила всей ладонью. Коди-Хенрикки вновь откинулся назад, но в его тяжелом дыхании все яснее чувствовалась приятная истома, а не страдание. Ее движения становились быстрыми и игривыми, мужская плоть наливалась кровью и энергией, а боль, пронизавшая воздух в избе как электрический ток, стала отпускать.